Сегодня, в эпоху глобализации и доминирования цифровых технологий, люди практически мгновенно могут получать информацию о культурных событиях по всему миру. Они могут также получать информацию о культуре далеких стран из специальных передач по телевидению и разного рода материалов в Интернет.
Но не зная в массе своей языка этих стран и ни разу не побывав в них люди даже из нативных Интернет-сайтов не могут почерпнуть первоисточниковую информацию и уж тем более ее проанализировать. Поэтому они в массе своей вынуждены доверять своим родным масс-медиа в оценке тех стран в политическом, экономическом и культурном (а порой и в философском) аспектах, которые эти родные СМИ преподносят им в готовом виде.
Это конечно вроде бы очень удобно. Можно путешествовать по миру вместе с теле-сетевыми рассказчиками, не вставая с дивана. Но вот насколько объективны эти родные СМИ, когда рассказывают о жизни в других странах? А они при этом могут быть и предвзяты в угоду контролирующим их напрямую или косвенно властям, транслирующим через медиа контент своим гражданам нужные им взгляды.
Поэтому актуальным является тема данной работы и ее цель, посвященная изучению того, как и из чего рождаются эти представления о других «мирах», какими мотивами и предрасположенностями руководствуются те, кто создают их образы. И сделать это можно на конкретном примере субъектов и объектов этих представлений и образов.
В качестве объекта данной работы, иллюстрирующего вышеупомянутый тезис выбраны китайские СМИ, а в качестве ее субъекта их образное представление о США в разрезе экономической, политической и культурной сфер во взаимоотношениях этих стран.
США в экономическом контексте китайских СМИ
Если говорить об факторах формирования в экономической плоскости, то среди них нужно в 1 очередь выделить следующие:
1. Экономическая конкуренция и экономическая кооперация;
2. Финансовая взаимозависимость.
Пик экономической конкуренция в рыночном формате между США и Китаем в настоящее время наблюдается в основном в области IT-технологий и ПО. Особенно с того момента как в КНР практически воспроизвели в период 2011-2018гг. многие элементы Силиконовой долины в своей особой Кантонской экономической зоне. В результате чего по соотношению цена/качество “Huawei” стал активно конкурировать с “Apple”.
И по мере того как Китай продолжает расти на международной арене, конкуренция между ним и Соединенными Штатами становится все более острой. Это верно не только с военной точки зрения, но и с экономической, поскольку Китай стремится стать мировой экономической державой. Конкуренция стала более очевидной в последнее время из-за глобального экономического спада и огромных колебаний цен на сырьевые товары в течение последних 12 месяцев.
Китай будет продолжать стремиться стать глобальным экономическим конкурентом США, и эта ситуация будет становиться все более очевидной, поскольку он стремится обеспечить себя надежными источниками энергетических ресурсов и построить стратегические экономические союзы.
В этом плане безусловно очень интересны и показательны недавние экономические маневры Китая, направленные на обеспечение необходимых рынков природных ресурсов для обеспечения его дальнейшего экономического, военного и политического господства. (Например, за счет сырья из Африки, куда за последние 10 лет Китай осуществил по различным оценкам порядка $34-40 млрд. прямых инвестиций.)
Кроме того, Китай в последние годы предпринимает большие усилия для расширения своего международного влияния (например, в ВТО, ВОЗ, ряде комиссий ООН, а также в таких региональных международных организаций как например АТР, Шанхайская группа и т.п.) и легитимации своего положения в качестве глобальной экономической державы.
Однако на мировом рынке и прежде всего финансовом СЩА и Китай выступают не только как конкуренты (тут главная претензия американцев обращена к «недооцененности» юаня за счет искусственно поддерживаемого государством низкого курса, благоприятного для товарного экспорта) но и как партнеры, поддерживающие позиции друг друга на мировых финансовых рынках.
Однако главный элемент такого партнерства, а скорее даже кооперации в рамках взаимозависимости заключен в огромной доле инвестиций китайских суверенных фондов (по разным оценкам $220-250 млрд.), вложенных в американские казначейские обязательства и в вексельные бумаги ФРС США.
А это означает и высочайший уровень доверия Китая (как, впрочем, и большинства других стран мира) к ликвидности этих вложений, а значит и к устойчивости финансовой системы США в целом.
Последнее же означает что подрывать ее, например, действиями на мировом рынке золота или попытками превратить юань сначала в региональную резервную валюту (для начала в АТР, но скорее в БРИКС а еще скорее в Шанхайской группе), а потом и в мировую резервную валюту, потеснив доллар на 2 место (как предрекают некоторые экономические «гуру», ориентированные на кремль) для китайцев нет никакого смысла.
В этом плане проактивный и сбалансированный подход Соединенных Штатов по мере осуществления Китаем своей стратегии расширения (как раз тот к которому не очень способен Трамп) может позволить сохранить относительно стабильные отношения и потенциально принести пользу не только Китаю и Соединенным Штатам, но и всему международному сообществу.
Вот именно в таком ключе – в контексте всего вышесказанного, с периодическими всплесками недовольства в период обострения торговых войн с их таможенными барьерами, заградительными пошлинными и ценовым демпингом и формируется экономический образ США в китайских СМИ.
Образ экономического конкурента, но не монстра и не врага, а зачастую и партнера, с которым можно договариваться и который, если уж заключает тщательно продуманные и скрупулезно проработанные договора (что по отзывам даже таких изощрённых переговорщиков как китайцы с американцами достичь не просто). то потом достаточно честно соблюдает все взятые на себя по ним обязательства.[1]
Одной из основных экономических тем в китайских СМИ (если не брать в расчет по сути полу засекреченные и более чем на 2/3 недостоверные сводки о влиянии эпидемии COVID19 на экономику страны) является цифровая валютная политика Китая.
И это вполне закономерно поскольку появление цифровых валют на основе блокчейна поставило перед разработчиками государственной денежно-кредитной политики многогранную задачу, которая может либо подорвать их авторитет, либо повысить его до неизвестных высот.
Это особенно верно для Китая, где запрещение большинства операций с цифровыми валютами происходит в тандеме с государственными исследованиями по базовой технологии для создания национальной цифровой валюты. (Тут можно упомянуть что и путинские мечтают о том же но они слишком много воруют и потому в итоге будут в лучшем случае плестись в хвосте новых финансовых технологий, заимствуя сливаемые уже за ненадобностью ноу-хау.)[2]
Так, например, источники в популярном печатном (и сетевом конечно тоже) издании 参考消息 (Reference News), издаваемом в Китае информационным агентством Синьхуа и много пишущем на экономические темы признают, что в настоящее время Китай намерен развернуть цифровую валюту своего Центрального банка (CBDC), которая предоставит Народному банку Китая (PBoC) беспрецедентные экономические данные и реформированные инструменты денежно-кредитной политики на условиях паритета: 1юянь = 1 CBDC. Они при этом могут не опасаться никакой внутренней конкуренции из-за регулятивных действий КНР против частных цифровых валют.[3]
И хотя цифровые валюты были известны уже с 1990 года, их актуальность для политиков расширилась экспоненциально из-за начала применения технологии распределенной бухгалтерской книги (DLT, основой которой является платформа blockchain) с 2009 года, наряду с биткойном, что привело к «опасному» росту его стоимости и к соответствующему росту спроса на него.
А причина здесь в том, что DLT обеспечивает цифровую валюту с гораздо большей безопасностью и практически исключает возможность подделки и центробанковских манипуляций с валютными курсами которыми эти банки так любят заниматься в угоду правящим классам.
Цифровые валюты, на основе DLT - часто называемые криптовалютами - ставят под сомнение эффективность традиционной денежной системы. На платформе цифровой валюты транзакции происходят мгновенно через границу, и это позволяет функционировать более дешевой и эффективной инфраструктуре нежели та, которую государства навязывают своим обитателям. Разумеется, это не нравится в первую очередь в таких репрессивных олигархически-корпоративных государствах как РФ и Китай.
На сегодняшний день нормативные подходы к работе с цифровыми валютами сильно варьируются, начиная от полного запрета в одних странах (РФ, Китай и им подобные) до полной поддержки в других как, например, в Канаде и в Новой Зеландии), причем большинство государств находятся между этими крайностями. Этот широкий спектр позиций по вреду и преимуществам цифровой валюты, вероятно, обусловлен многими формами, которые она может принимать.
Если рассмотреть что пишут в самих китайских СМИ о цифровой валютной политике КНР то опубликованный в них правительственный указ по вопросу о цифровой валюте может дать четкое представление о том, чего хочет достичь государство. И мы обнаруживаем, что государство имеет конкретную "цифровую валютную политику" там, где оно активно преследуют цель, которую оно имеет в отношении цифровой валюты.
В случае КНР, ее цифровая валютная политика, определяемая ее законодательными действиями в сочетании с их поддержанными государством исследованиями, заключается в активном устранении внутренней конкуренции с их собственной разрабатываемой государственной цифровой валютой CBDC, для сохранения правового статуса юаня.
Так колумнист экономических новостей в газете 环球时报 (Global Times) тов. Нинь Бао Ян пишет, что, хотя бывший глава Народного банка Китая (НБК) Чжоу Сяочуань ясно дал понять, что он считает, что бумажные деньги в конечном итоге будут заменены цифровой валютой из-за ее большей безопасности и более низкой стоимости соответствующей финансовой инфраструктуры, экономическое управление Китая на сегодня продемонстрировало полный отказ от криптовалюты как действительного денежного инструмента.
Нормативные акты КНР наряду с их исследованиями выделяют модель запрета внутреннего использования неконтролируемой технологии и введения поддерживаемой государством версии, которая вводит государственный контроль в свободную форму, в рамках которой была введена эта новая технология.[4]
Первое регулирование Китая против цифровых валют было введено 5 декабря 2013 года, в основном сосредоточившись на ограничении услуг, связанных с биткойном, предоставляемых коммерческими банками.
Хотя биткойн был не единственной названной целью, тот факт, что он имел более чем 87% доминирования на рынке, говорит о том, что в КНР не исключали взрывного расширения других криптовалют и стремились сократить криптовалютную активность в целом, а не только биткойн.
Однако с постепенным ростом популярности криптовалюты в течение последующих лет, законодательные меры, принятые Китаем, оказались неэффективными в достижении их цели. К концу 2016 года обмены юаня на биткойн все еще составляли более 95% глобальных покупок биткойнов.
В 2017 году были возобновлены усилия по снижению активности криптовалют, хотя это было направлено больше на их использование населением, чем просто использование в финансовых спекуляциях и торговле. И уже в 2018 года добыче криптовалюты (в частности, тех, при получении которых использует механизм консенсуса доказательства работы - mining) в КНР активно препятствовали. А реклама криптовалютной деятельности или платформ стала преступлением под страхом ареста. Инвестиционные платформы, связанные с криптовалютами, также были запрещены.
Тем не менее китайские журналисты не стесняются открыто писать в своих статьях о том, что способы обхода интернет-запрета на криптовалютные спекулятивные платформы по-прежнему существуют, например, за счет использования виртуальных частных сетей (VNP-доступ), прокси-серверов, прямого «тарелочного» спутникового Интернета и т.п.
Однако, факт остается фактом — правила, введенные КНР, служат для увеличения сложности, с которой ее граждане могут получить доступ к таким платформам, и тем самым, вероятно, осуществляют сокращение активности криптовалюты по желанию властей КНР.
Конечный результат, если эти правила окажутся успешными, заключается в том, что разрабатываемая в КНР государственная цифровая валюта, скорее всего, не увидит почти никакого внутреннего вызова своей легитимности. Что конечно позволит существенно укрепить государственную власть и ее контроль за денежными операциями.
Другой важной группой тем в рамках «экономической сферы» китайских СМИ являются конечно же текущие экономические проблемы и выстраивание разного рода прогностических моделей.
В этом плане наиболее интересным пожалуй будет применить «сторонний взгляд» и посмотреть как раскрываются в китайских СМИ экономические проблемы страны через обзоры этого вопроса например в британской прессе, которая исторически пишет на китайские темы наиболее аналитически качественно, а также содержательно и достоверно.
Одной из наиболее «качественных» в ‘том аспекте представляется статья собкора издания “Asia business”(BBC) Karishma Vaswani «Насколько плохи экономические проблемы Китая?».
При этом автор статьи сразу выделяет одну из ключевых проблем: «Хотя экономисты говорят, что экономические данные Китая не всегда можно доверять, у них теперь есть новая дилемма - нет данных»[5].
Совсем недавно Китай заявил, что он не будет устанавливать цель экономического роста на этот год. Это беспрецедентно - китайское правительство не делало этого с тех пор, как оно начало публиковать такие цели в 1990 году.
Отказ от целевого показателя роста является признанием того, насколько сложным будет восстановление экономики Китая в пост пандемическую эпоху. И хотя последние цифры показали, что Китай находится на пути выхода из своего замедления, это безусловно будет неравномерное восстановление.
Тем не менее впервые с тех пор, как пандемия поразила Китай - заводы снова производят товары. Промышленное производство в апреле выросло на 3,9% лучше, чем ожидалось. И это заметное отличие от обвала на 13,5% в первые два месяца этого года, когда были введены массовые карантины.
Есть также ряд других данных, которые были вполне убедительными, указывая на то, что экономисты любят называть V-образным восстановлением - резким, радикальным первоначальным падением - за которым следует быстрый отскок в экономической активности (рис.1.1).
Потребление угля шестью крупнейшими генераторами электроэнергии вернулось к историческим нормам после майских праздников "Золотой недели", по данным инвестиционного банка JP Morgan. В настоящее время оно составляет 1,5% выше исторического среднего, что говорит о том, что спрос на электроэнергию вернулся к норме.[6]
V-образная модель восстановления
Рис.1.1 Годовые показатели роста ВВП КНР
А поскольку экономическая активность поднялась, то не загрязняющие окружающую среду китайские небеса, которые в результате карантинной остановки экономики люди за долгие годы впервые увидели прозрачно-голубыми, вновь исчезли. И при этом уровень загрязнения воздуха в Китае вызванного промышленными выбросами недавно превысил концентрацию за тот же период прошлого года впервые с начала коронавирусного кризиса.
Другой проблемой китайской пост пандемической экономики является восстановление внутреннего спроса. Последние цифры розничных продаж (рис.1.2) показывают, насколько трудно будет заставить людей заходить в магазины и покупать вещи.
Рис. 1.2 Динамика потребительского спроса в сумме продаж
Продажи упали на 7,5% в апреле, это лучше, чем в марте. Но продажи относительно стабилизировались далеко не там, где они должны быть, чтобы экономика работала на полную мощность. Многие китайцы все еще беспокоятся о второй волне инфекции, и они не тратят так много, как раньше.
Усугубляют все это показатели безработицы, которые официально оказались немного ниже в апреле, чем в марте, и все же на 6%, приближаясь к историческим максимумам. Но большинство экономистов говорят, что реальная цифра намного хуже.
«Истинный уровень безработицы, вероятно, вдвое выше этого, учитывая, что около пятой части трудящихся-мигрантов не вернулись в города», говорит аналитический центр Capital Economics[7].
Поэтому неудивительно, что Китай отказался от своей цели роста в этом году - правительство знает, что будет трудно предсказать, насколько глубоким стал этот кризис.
США в политической сфере китайских СМИ
В наиболее популярных изданиях КНР, пишущих на политические темы ( и особенно в их Интернет-версиях) значительное место занимают всегда колонки связанные с темой вооружений и вооруженных сил.[8]
Китайцы древняя нация с как минимум 3,5-тысячилетней историей. Они хорошо знают толк в войне и в вооружениях, будучи сами в течение многих столетий инноваторами как в теории, так и в практике военного дела.
Именно в Китае был написан и самый древний (около начала V века до н.э.) учебник по военному делу, включающий в себя сведения и советы, начиная от войсковой логистики (включая вопросы чем кормить в походе, а чем на стоянке и где и как добывать провиант).
Например в книге «Искусстве войны» ( 孫子兵法) Сунь-Цзы (а речь именно о ней) сказано, например что у своих лучше покупать а вот на территории противника фуражирам можно грабить, но лишь до тех пор пока враг не покорится, у покоренных же можно и покупать но не более чем за ½ цены за которую покупают у своих. А уже в мирном договоре обязательная контрибуция на покрытие – с хорошим перекрытием – всех затрат на военную компанию.
Включает в себя это первое пособие для полководцев конечно и то, что сегодня называют тактикой и стратегией. И этим несмотря на все тщательно упакованные там даосские предрассудки принято восхищаться в духе распространенной сейчас на Западе чинезофилии.
Да, конечно «лучший способ выигрывать сражения, не вступая в них» – прекрасный способ народосбережения.
И на Западе он тоже вроде как проверен на примере блестящих маневров Евгения Савойского в северной Италии в ходе Войны Аугсбургской Лиги и Войны за Испанское Наследство.
Однако такие блестящие маневренные компании хорошо проводить только с противниками одного с воюющим военного (и не только) менталитета, что хорошо усвоили сами китайцы, когда столкнулись с полчищами Чингисхана.
Тем не менее именно китайцы стали первыми исповедовать столь модную сегодня концепцию разделения «жесткой» (военной) и «мягкой» (в первую очередь экономической, но сегодня все более понимаемой и как культурной) силы. А также теорию разделения собственно военных «компаний» (действий) на проводимые по жесткому или «мягкому» типу («сценарию»).
Поэтому часто самые интересные политические мысли китайцы традиционно высказывают не в длинных и нудных трактатах (которых у них было вполне достаточно в эпоху традиционного конфуцианства). И даже не в столь модных сегодня аналитических политико-философских и геополитических исследованиях (в духе Фулера, Хаттингтона или Фукуямы) а в заметках в своих военных обозрениях.
Так например в короткой заметке о производстве и полевых испытаниях (на макетах) новых ядерных бомб в США можно услышать и рассуждения на тему современного состояния концепции ядерного сдерживания в мире в контексте реального расширения числа стран «ядерного клуба» и возможности расползания технологии создания «грязных» бомб.[9]
И китайцы отдают США должное в том плане что те как правило умеют применять оба типа военной силы и оба типа влияния в мире.
И искренне радуются, когда те руководимые трусливыми Обамами или ангажированными и недалекими Трампами, делают ошибки уступая, например, в Грузии, в Украине и в Сирии исключительно грубым «гибридным» методам Путина.
Непосредственно же главным фактором, формирующим политический дискурс китайских (материковых) СМИ по отношению к США является тайваньский вопрос. И его острота нарастает по мере усиления экспансионистской политики КНР.
Это прекрасно видно на примере ее поведения в Южно-китайском море где на спорном с Филиппинами и Японией архипелаге Спратли она в одностороннем порядке сначала искусственно создает острова и устраивает на них свои военные базы, а затем провозглашает сами острова своей «неотъемлемой территорией».
А воды вокруг них (потенциальные районы для добычи нефти и др. ископаемых ресурсов) своей «исключительной экономической зоной».
Со своей стороны, американцы имеют перед Тайванем («Китайская республика») исторические обязательства со времен Чан-Кай-Ши и являются по сути дела единственным гарантом от вторжения континентального Китая в эту мирную и процветающую страну, уникальную своим историческим сплавом собственно древнекитайского культурного наследия и европейских (Португалия, Испания, Голландия), японских и американских включений.
При этом китайцы хорошо понимают, что для американцев в настоящее время актуальность защиты Тайваня нарастает не только из геополитических, но уже отчасти и из цивилизационных соображений, поскольку этот остров в основном уже влился в состав западной цивилизации и на архетипическом уровне практически полностью порвав связи с имперской политикой и ментальностью континентального Китая.
Среди его населения более 50% на данный момент уже исповедуют христианство (дополняя правда в китайской манере это еще и почитанием в быту «домашних богов»).
А на самом острове, который уже сначала 18 века в экономическом плане практически контролировался португальцами (и назывался у них Формоза) более 90% населения ни в коем случае не желают объединения с КНР на основе выдвигаемого там со времен Дэн Сяопина принципа «две системы – одно государство».
При этом число скептически относящихся к воссоединению с КНР тайванцев и без того высокое выросло за последние 10-12 лет более чем на 10% ввиду очевидных нарушений со стороны КНР этого принципа в Гонконге, где со времени его поглощения в 1997г. материковые власти последовательно, шаг за шагом урезают демократические права и даже личные свободы граждан Гонконга, данные им еще в период британского правления.
Но при этом нужно помнить, что среди факторов, позволяющим китайским СМИ не впадать в зоологический антиамериканизм (в отличии от российских с их «соловьиным помётом») фигурируют еще и союзнические отношения Китая с США в период 2 Мировой войны и оказанная США в тот период Китаю немалая гуманитарная помощь с одной стороны, а с другой тот факт, что именно США сломили военную машину Японии на Тихом океане, без чего японская оккупация в Китае могла бы продлится еще очень долго.
Также у Китая и США нет никаких (даже скрытых до поры) территориальных претензий друг к другу. В отличии от ситуации с РФ на Дальнем Востоке, что становится очевидным, если взглянуть на карты Китая в школьных учебниках, где его северная граница прочерчена на основе Нерчинского договора 1689г.
Ну и еще древняя даосская культура терпеливого и «деятельного ничего не деланья» - культура ожидания, которая лучше всего может быть проиллюстрирована народной мудростью типа: «Если долго сидеть на берегу и смотреть на реку, то увидишь, как по ней проплывет труп твоего врага» и «Сидеть на холме и смотреть как тигры дерутся в долине».
СМИ КНР в сфере публикаций на политические темы (в том числе и в Интернет) еще со времен Мао Цзедуна обязаны придерживаться «генеральной линии КПК» и при этом подвергаются жесткой государственной цензуре.
Отступления от жесткости «партийной линии» чаще всего наблюдается в период борьбы внутрипартийных группировок. Это впервые было продемонстрировано в период кратковременного бунта соратников Линь Бяо против жесткого проведения культурной революции приверженцами Мао в 1969-1970 гг.
Потом в период разгрома «банды четырех» (1976-77 г.) уже после смерти Мао. А в дальнейшем в периоды острой борьбы между Дэн Сяопином и его группой в ЦК КПК и консерваторами в составе партийной верхушки из числа сторонников классического маоизма (1981 -1985гг.).
Поэтому крупные статьи в китайской коммунистической (а в КНР другой и нет) прессе с явными отступлениями от «генеральной линии», всегда свидетельствовали о знаменитой «возне бульдогов под ковром» (У. Черчилль) на фоне особенно усердно провозглашаемых в такие моменты идеологических мантр о единстве в партийном руководстве и о его всенародной поддержке.
При этом сама легитимность Китайской коммунистической партии в значительной степени основана на предполагаемом контрасте между ее “просвещенным” руководством и деспотизмом “Старого Китая”.
Поэтому любой намек на то, что партия создает нового императора, должен быть подавлен. Но китайская общественность знает свою историю, а история – это мощная политическая сила во всех странах, и никто не знает ее лучше, чем Китай.
В те дни, когда Коммунистическая партия рекомендовала снять ограничение на срок полномочий председателя Си Цзиньпина, одним из первых десяти запрещенных терминов в китайских социальных сетях является имя Юань Шикая (袁世凱), первого президента Китайской Республики в 1912-1916 годы.[10]
Юань Шикай печально известен тем, что пытался стать императором в 1915 году. Будучи предательством республиканских принципов, этот шаг оказался глубоко непопулярным и был отменен в течение нескольких месяцев. И вскоре после этого Юань умер. Это явно не-та параллель, которую китайское правительство хочет сегодня провести с народом.
Предлагаемое окончание президентского срока председателя Си было объявлено без фанфар в китайских СМИ и похоронено среди 20 других конституционных поправок. Никакого публичного обсуждения этого изменения не должно было быть.
Китайский средний класс, тем не менее, вышел в социальные сети в большом количестве, чтобы критиковать этот шаг и при этом обнаружил, что множество чувствительных терминов были подвергнуты цензуре: “Юань Шикай”, “Хунсянь” (термин, используемый для его короткого правления), и любые ссылки на “императора” или “восхождение на трон”, все были заблокированы на Weibo, самой широко используемой социальной сети Китая.
Это сравнение нелестно для КПК сегодня по нескольким причинам. Вступая на императорский престол, Юань предавал республиканский принцип, который был установлен только незадолго перед этим в 1912 году. В свою очередь Си меняет конституционный принцип, установленный Дэн Сяопином еще в 1982 году, и многие в Китае выступают против такого шага, который позволяет создать своего рода «сильное руководство», напоминающее правление Мао Цзэдуна. (Термин "Си Цзэдун" в настоящее время также запрещен.)
При этом время Си на вершине китайской политики не было полностью ограничено и до того, как эти поправки были выпущены в свет. В настоящее время в китайском руководстве обычной практикой является то, что президент — это также еще и генеральный секретарь партии, и этот второй пост на практике даже более значим из этих двух должностей. А должность генсека традиционно не подлежит ограничению срока полномочий.
Сняв ограничения еще и на президентство, Си лишь только укрепляет свою власть и обращает вспять усилия, предпринятые после смерти Мао, чтобы предотвратить такую концентрацию власти.
И все это очень похоже на то что предпринимает сегодня Путин (вероятно решивший скопировать Си), своими поправками к Конституции РФ, реальная цель которых обеспечение для него возможность фактически бессрочного президентства через «обнуление» всех его президентских сроков имевших место до момента принятия поправок.
Но в конечном итоге индивидуальная популярность может быть важнее конституционного принципа. Опять же, пример Юаня важен для поучительного сравнения. Хотя китайские интеллектуалы были оскорблены его отказом от республиканства, он был прав в том, что большинство людей в целом не были против существования императоров.
Проблема Юаня заключалась в том, что люди просто не верили, что у него самого есть законность в этой роли. Его попытки улучшить политическую и экономическую мощь Китая были подорваны, у него не было императорского происхождения, и он также не возглавлял народное движение по созданию новой династии.
Си Цзиньпин, также известный как Си Дада («дядя Си»), пользуется (во всяком случае пользовался до пандемии 2020г.) большей поддержкой из-за растущего процветания Китая, продолжающейся долгие годы стабильности и его популярной антикоррупционной кампании (которая также удобно нацелена на его противников, делая общественное инакомыслие более опасным).
Самое главное, что он пришел к власти упорядоченным, конституционным путем. Многие молодые люди недовольны растущими репрессиями гражданского общества в Китае, но, как и интеллектуалы времен Юаня, они не представляют более широкого общественного мнения.
Всесторонний контроль китайского правительства над средствами массовой информации дает ему монополию на информацию, о которой Юань мог только мечтать. В то время как ранний республиканский Китай наслаждался динамичной прессой, закон запрещал публикацию любой “подрывной провокации против правительства”, но методы цензуры Юаня были гораздо менее изощренными, чем те, которые оттачивались в коммунистическом Китае.
Так газета Guofeng Daily оставила свою первую полосу пустой в тот день, когда он стал императором в знак протеста как против его нового статуса, так и против усилий цензуры не сообщать об этом. Сегодня в Китае такой протест невозможен.[11]
Захват власти, подобный этому что произвел когда-то Юань, не обязательно является признаком силы. Юань объявил себя императором, когда страна столкнулась с невыносимым уровнем долга, и его президентская власть по всему Китаю фактически рухнула. Это была попытка укрепить свою позицию, так как он считал, что страна хочет восстановить “естественный” порядок правления императора.
Коммунистическая партия Китая изо всех сил пытается осуществить реформы, необходимые для сдерживания растущего долга и обеспечения плавного перехода к экономике с более медленным и устойчивым ростом, чем это было до сих пор в Китае. Многие считают, что Си потребуется еще не один срок для достижения этих целей. Но более длительный срок увеличивает вероятность того, что он будет наблюдать экономический спад, который повредит его репутации.
В то время как Юань был вынужден отменить декларацию о вступлении на трон императором всего лишь через 83 дня, Всекитайское собрание народных представителей послушно (как и ЗС РФ) утвердило рекомендованные изменения в Конституцию, и пересмотренная версия будет оставаться в силе в течение многих последующих лет.
Трудность возникнет тогда, когда новый потенциальный лидер в конечном итоге выйдет на первый план. Поскольку сегодня КПК фактически отбросила одну из сильных сторон своей политической системы по сравнению с другими однопартийными диктатурами: упорядоченные переходы власти.
В течение десятилетия после смерти Юаня в 1916 году в Китае было не менее 13 президентов, в то время как вся политика в стране была охвачена борьбой за власть. Напротив, Си в ближайшее время никуда не денется. Но теперь неясно, как его преемник возьмет контроль (и насколько «бескровно» это сможет произойти), когда его лидерство в конечном итоге закончится.
Образ США в культурном континууме китайских СМИ
Тут среди определяющих факторов можно назвать и вышеперечисленные моменты из экономической и политической сфер. Однако, если говорить именно о маркерных культурных нарративах, то в 1 очередь нужно будет упомянуть очень высокий уровень открытости американского мультикультурного общества по сравнению с китайским.
Эта открытость и мультикультурализм даже у китайских либеральных интеллектуалов вызывает обычно противоречивые чувства. Исторически Китай сложился как с одной стороны достаточно высококультурное и обладающее внешней сферой культурного влияния, общество. Но при этом общество монокультурное, чванливое, достаточно закрытое и имеющее большой опыт культурной самоизоляции (почти на 200 лет превышающей подобный же японский опыт).
С одной стороны, китайцы, проживающие в других странах, проявляют себя как вполне культурно-гибкий народ, способный к приспособлению к чужим (будь то Запад, Дальний восток или АТР) культурам, что позволяло им, поселившимся в других странах (Малайзия. Сингапур, Индонезия, Филиппины, Корея, США, Мексика), массово в них размножаться, вписываясь в деловую жизнь этих стран и создавая при этом отдельные поселенческие анклавы — «чайнатауны» (по структуре напоминающие еврейские гетто), помогавшие китайцам (как и гетто евреям) избегать в этих странах ассимиляции.
Такая переселенческая политика в разные времена в разной степени, но всегда так или иначе поддерживалась государством, рассматривающем эти чайнатауны как очаги своего политического влияния, а культурную толерантность китайской диаспоры, как проявление той самой «мягкой силы» о которой сегодня с таким удовольствием любят порассуждать все кроме разве что самых ленивых.
Но внутри своего материнского общества в континентальном Китае, китайцы (как в дальнейшем и многому у них учившиеся до поры японцы) практиковали культурное самообособление и в значительной степени отсутствие терпимости (особенно к распространению авраамических конфессий). начиная уже с периода расцвета династии Мин во 2 половине 15 века.
И надо отметить что в КНР эти элементы культурной самоизоляции вновь усилились с приходом к власть КПК в континентальном Китае после периода почти 50 лет относительной открытости, последовавшего отчасти как навязанный результат совместного подавления Боксерского восстания европейскими странами и Россией в 1902г. И резко усилившегося после крушения империи Цин в демократической Китайской республике периода 1912-1947 годов.
Именно поэтому американское открытое общество с его совершенно чуждым китайскому менталитету культом индивидуализма, личного успеха и личной мечты, становящейся общей мечтой об успехе для всех (“American dream” и “American pie”) является в культурном аспекте одновременно и чуждым, и притягательным.
Также китайцы, будучи (если не выводить их из себя) людьми благодарными - отчасти по природе, отчасти благодаря многовековому насаждению в стране конфуцианских заповедей – с удовольствием отмечают американцев как людей, давших за последние 60 лет возможность продвинуться и самореализоваться в США множеству талантливых этнических китайцев.
Таким, например, как полулегендарный Брюс Ли, или замечательные актеры Джеки Чан и Джет Ли, и такому выдающемуся кинорежиссеру как Вонг Кар-Вай.
Сегодня в эпоху глобализма и мгновенного сетевого поиска самым доступным и понятным для широких масс источником представления о культуре другой страны является ее кино и телепродукция, как непосредственно воздействующие на сознание через аудио-визуальные «входы». В этом плане будет очень интересно исследовать китайскую массовую культуру, представленную в китайском кинематографе.
В настоящее время местные китайские фильмы сталкиваются с растущей конкуренцией, так как число фильмов, импортируемых из Голливуда, постоянно увеличивается, и их доля на китайском кинорынке (как и зарубежных фильмов в целом) постоянно растет, что оказывает влияние в том числе и на культурную «начинку» местных фильмов из материковой части Китая.
Но поскольку культурные ценности являются основой национальной ориентации в отношении образа жизни, социальных идеалов и духовных убеждений, то они позволяют определять основные суждения людей о правильном или неправильном, добре или зле, о прекрасном или безобразном в политической, социальной, этической и художественной сферах.
Они дают представления о том, что в рамках этой культуры следует ценить, а что не следует. Какая жизнь имеет смысл, а какая нет. Какие идеи могут быть принятым, а какие нет. И все это тесно связано с ценностной ориентацией людей.
Культурные ценности, выраженные в китайских фильмах, не всегда соответствуют духовному состоянию общества из-за разницы в предмете, типе и выбранной теме. Однако, с точки зрения общей ценностной ориентации, представления традиционной китайской культуры в китайских фильмах являются важной частью их культурного послания.[12]
Рассмотрим конкретный пример такого послания, учитывая, что под эгидой конфуцианских воззрений китайская цивилизация прошла почти 2-тысячелетнюю тренировку «наукой благожелательности и благотворительности» как базовой культурной ценностью китайского общества.
В 2012 году фильм под названием « Painted Skin II» («Окрашенная кожа II») побил почти все кассовые рекорды в Китае. Объединяя любовь, магию и действие, фильм побил пять рекордов в истории китайских фильмов. И поскольку это типичный коммерческий фильм, то посмотрим, какая система культурных ценностей стоит за этим. Другими словами, какие традиционные культурные элементы вводятся в это кино?
По сюжету фильма Сяовей, демон лисы (традиционный и очень важный участник китайского демониума, второй по значимости после дракона), который существовал в течение тысячи лет, спас смертного человека, пожертвовав при этом собой, поскольку нарушил законы мира демонов, и поэтому был заключен в ледяной пропасти в течение 500 лет.
Это показывает, что Сяовей стоял на том же моральном ориентире, что и люди.
После спасения из бездны благодаря помощи птичьего демона эта демоническая лиса мечтала стать человеком и жить человеческой жизнью.
Однажды она спросила птичьего демона: «У тебя температура человека и сердцебиение? Ты чувствуешь запах цветов? Можете ли ты назвать мне цвет неба? Ты пролил слезы? Кто-нибудь в мире любит тебя и готов умереть за тебя?" И тот ответил,, что это чувства, которыми владеют только люди и это, по его мнению, чего Сяовэй хочет больше всего.[13]
Наконец, Сяовей получает от птичьего демона образ принцессы Цзин и ее красивая кожа с татуировками становится для принцессы путем к замужеству с государем страны Сириуса и дает ей возможность испытать короткую, но счастливую человеческую жизнь.
Тоска по человеческому миру - это тема фильма, а также его ценностная ориентация. Мы видим, как Сяовей, тронутая человеческими чувствами жизни и смерти, оставил зло и кровавую борьбу за человеческое сердце, оставив для себя только надежду жить с любимым человеком.
Когда ее любимый человек умирает, она отдает все силы к его воскрешению и наблюдая, как ее любимый человек постепенно восстанавливается после смерти, она медленно принимает образ лисы. Позже она вновь вернулась в пещеру, спокойно наблюдая оттуда за человеческим миром ...
Это то, ч то демон должен делать? Демоны или призраки, которых мы видели ранее, были либо наказаны богами, либо казнены людьми, но никогда умерший не становился мучеником по справедливой причине.
В этом преобразовании из демона в человека наиболее трогательная часть фильма, которая не является ни невероятной цифровой технологией, ни волшебным пространством моделирования.
Нет самое трогательное и волнующее в этом фильме-послании в духе традиционного китайского культурного бэкграунда - это гуманитарное перерождение демона, его вочеловечивание и превращение из духа зла в носителя доброжелательности.
Также мы видим, что особенности китайской культуры, насчитывающей тысячелетия, объясняются уважением к своему прошлому, своей истории, сохранением традиций. Поэтому увлечение отдельных режиссеров проблемами развития современного общества уравновешивается поиском другими режиссерами фундаментальных оснований китайской культуры в историческом прошлом.
Так, например, истории жизни древнекитайского философа Конфуция посвящен одноименный фильм «Конфуций» (2010) режиссера Ху Мэй. Фильм представляет собой исторический эпос. Выпуск фильма был осуществлен на конец 2009 года, чтобы приурочить его к празднованию 60-й годовщины со дня образования Китайской Народной Республики, а также к 2 560-му дню рождения самого Конфуция.
[1] Эл. документ. Режим доступа,[URL]: https://translate.google.ru/translate?hl=ru&sl=zh-CN&u=https://world.huanqiu.com/article/9CaKrnK0Qm0&prev=search (период доступа 15-17.06.2020)
[2] Эл. документ. Режим доступа,[URL]: https://www.ft.com/content/1daaaf52-e32c-11e8-a6e5-792428919cee (период доступа 15-17.06.2020)
[3] Эл. документ. Режим доступа,[URL]: https://bkrs.info/ (период доступа 15-17.06.2020)
[4] Эл. документ. Режим доступа,[URL]: https://translate.googleusercontent.com/translate_c?depth=1&hl=ru&prev=search&rurl=translate.google.ru&sl=zh-CN&sp=nmt4&u=https://finance.huanqiu.com/&usg=ALkJrhi_5cxKduBdbpiyGpEnh9ZqRtuylw (период доступа 15-17.06.2020)
[5] Эл. документ. Режим доступа,[URL]: https://www.bbc.com/news/world-asia-china-53005768 (период доступа 15-17.06.2020)
[6] Эл. документ. Режим доступа,[URL]: https://www.ft.com/content/1daaaf52-e32c-11e8-a6e5-792428919cee (период доступа 15-17.06.2020)
[7] Эл. документ. Режим доступа,[URL]: https://www.capitaleconomics.com (период доступа 15-17.06.2020)
[8] Эл. документ. Режим доступа,[URL]: https://mil.cankaoxiaoxi.com/ (период доступа 15-17.06.2020)
[9] Эл. документ. Режим доступа,[URL]: http://www.cankaoxiaoxi.com/mil/20200611/2412737.shtml (период доступа 15-17.06.2020)
[10] Непомнин О.Е История Китая, XX век. М. 2011. с. 23-27; 46-61
[11] Меликсетов А.В. История Китая. Учебное издание / Л.С. Васильев, З.Г. Лапина, А.В. Меликсетов, А.А. Писарев. — 3-е изд., испр. и доп. — М.: Изд-во МГУ, Высшая школа, 2016. с. 722
[12] Искусство китайского кино / О.В. Шубаро // III межд. науч. конф. «Китайская цивилизация в диалоге культур»: Пути Поднебесной. Сборник научных трудов. В 2 ч. Ч. 1.- Минск: РИВШ, 2013