Воздух в деревенском доме был густым и неподвижным, пропитанным запахом подгнивающих антоновских яблок, воска и старости. За окном ветер трепал последнюю листву, срывая её с беспощадной осенней жестокостью, а здесь, на кухне, бушевала своя, затяжная, бесконечная осень.
Анна перемывала и без того чистую тарелку, чувствуя спиной сверлящий взгляд свекрови.
— Долго ты будешь воду-то лить? — скрипучий голос Зинаиды Петровны разрезал тишину, словно тупой нож. — Думаешь, колодец бездонный? Или деньги у моего сына на деревьях растут, как эти вот листья?
Анна выключила воду, медленно вытерла руки о передник. Попыталась представить шум офиса, гул клавиатур, спокойный голос мужа по телефону — всё, что угодно, лишь бы не этот голос.
— Я воды на копейку извела, Петровна. Не нужно меня попрекать.
— На копейку? — свекровь, сухонькая, но удивительно крепкая старуха в неизменной темно-синей кофте, шагнула ближе. — А копейка рубль бережет! Ты, городская наша, привыкла широко жить. Широко да бестолково. Пол вчера мыла — три тряпки извела, стирать не настираешься. Готовила щи — полкастрюли в ведро вылила. Что, барин твой московский такую еду не ест?
— Я не выливала. Я оставила на завтра, — Анна сжала край фартука, пытаясь унять дрожь в пальцах. Господи, второй месяц. Ей нельзя нервничать. Она запретила себе нервничать.
— На завтра? — Зинаида Петровна всплеснула руками. — Свежее надо есть, свежее! Нечего желудок гробить прокисшим, а дитю моему — тем более. Слава Богу, хоть внука моего, Лёшеньку, ты своим стряпаньем не потчуешь, от старшей-то дочери. Вот кто хозяйство понимает! Вот у кого руки золотые! А у тебя, Анька, всё не как у людей.
Упоминание о старшей сестры мужа, Татьяне, которая в этом доме бывала раз в год по большому одолжению, было последней каплей. Зинаида Петровна бережно хранила миф об идеальной Татьяне, словно икону. Каждый вздох Анны сравнивался с ней. Каждая котлета получалась «не как у Танюши». Каждый день в этом доме был невыносимым экзаменом, который Анна неизменно проваливала.
Она ничего не ответила. Просто вышла во двор, хлопнув дверью чуть сильнее, чем стоило. В лицо ударил колючий октябрьский ветер. Нужно было подышать. Успокоиться. Внутри, там, где пока еще билась крохотная, невидимая жизнь, всё сжималось от горькой обиды. Она еще не сказала Димке. Хотела дождаться первой встречи с врачом, хотела увидеть его глаза, когда он услышит. А здесь, в этом доме вечных упреков, эта новость казалась запятнанной, засыпанной пылью с немытых, по мнению свекрови, полок.
Сад встретил её тишиной. Голые ветви яблонь тянулись к низкому серому небу, словно руки просящих. И только на одной, старой «райской» яблоньке, что росла у самого забора, сияло живым рубином единственное яблочко. Маленькое, прозрачное, налитое алым соком. Зинаида Петровна тряслась над ним, как над зеницей ока. Каждое утро выходила, смотрела, готова ли падалица. «Для Лёшеньки берегу, — бубнила она. — Приедет кровиночка, порадую. Ему витамины нужны, не то что некоторым».
И сейчас, глядя на это яблоко, в котором сконцентрировалась вся несправедливость её положения, Анна почувствовала, как внутри поднимается темная, удушливая волна гнева. Всё для Лёшеньки. Всё для Танюши. Всё для этого проклятого яблока, которое висело здесь как символ её никчемности. А для неё? Для её будущего ребенка? Здесь, внутри? Ничего. Только попреки за лишний стакан воды.
Она даже не думала. Ноги сами понесли её к забору. Ветка была низкой. Анна привстала на цыпочки, пальцы сомкнулись на гладком, прохладном боку плода. Легкий хруст плодоножки — и яблоко оказалось в её ладони. Тяжелое. Совершенное. Тёплое от слабого осеннего солнца.
В этот момент распахнулась дверь дома.
— Анька! — крик свекрови был пронзительным, почти звериным. Она стояла на крыльце, вцепившись в косяк, и её лицо исказилось до неузнаваемости. — Ты что же это сделала?! Яблочко моё! Лёшенькино! Окаянная!
Зинаида Петровна, забыв о своей одышке и больных ногах, метнулась через двор с прытью, которой Анна в ней не подозревала. Кулаки её были сжаты, глаза горели безумным, фанатичным огнем.
— Положи! Положи сейчас же! — она схватила Анну за руку, пытаясь разжать пальцы.
— Отстаньте от меня! — Анна вырвала руку, прижимая яблоко к груди. Биение сердца молотом отдавалось в висках. — Это просто яблоко! Гнилое, никому не нужное! Вон их сколько под ногами валяется!
— Гнилое?! Это райское! Ручное! Я его для внучка, для ангельской души растила! А ты, змея, позарилась! Завидущая! Белоручка! Всё тебе неймется! Ты и Диму моего опутала, и в дом влезла, и теперь последнее рвешь! Уйди прочь от меня!
Пожилая женщина рванулась вперед, пытаясь выхватить яблоко. Её скрюченные пальцы впились в плечо Анны. Ткань кофты затрещала.
— Вы мне делаете больно! — вскрикнула Анна, пытаясь защититься и отступая к крыльцу. — Прекратите! Вы сумасшедшая!
— Я сумасшедшая?! Я?! — свекровь уже не контролировала себя. Вся ненависть, копившаяся месяцами, — к городским замашкам, к тихой, гордой покорности, к этой тонкой талии и нежеланию жить «по-людски», — выплеснулась наружу. — Это ты нас всех со свету сживешь! Ты! Стерва неблагодарная!
Она толкнула Анну. Не сильно, как ей показалось. Просто оттолкнула от себя подальше. Но крыльцо было мокрым от утреннего дождя, скользким и предательским. Нога Анны в легких городских кроссовках поехала по влажному дереву. Она ахнула, взмахнула руками, пытаясь ухватиться за воздух, но равновесие было безвозвратно потеряно.
Яблоко, красной искрой, вылетело из её руки и покатилось по земле. А сама она рухнула спиной на край бетонной ступени. Мир взорвался острой, пронзительной болью в пояснице, и из груди вырвался даже не крик — какой-то странный, глухой стон.
Зинаида Петровна стояла, тяжело дыша. Гнев всё еще клокотал в горле, но вид сжавшейся на земле фигурки невестки начал медленно размывать пелену ярости.
— Ну, чего расселась? — голос её дрогнул, но она не подавала виду. — Артистка! Вставай давай! Подумаешь, присела отдохнуть. Нечего было мое хватать!
Анна не отвечала. Она лежала на боку, прижав колени к животу, и тихо, страшно подвывала сквозь стиснутые зубы. Лицо её из бледного становилось серым.
— Анька? — старуха шагнула ближе, и только тут заметила, как руки невестки судорожно сжимают низ живота. — Что с тобой? Эй, не пугай! Вставай!
— Больно... — прошептала Анна. — Очень больно... Отпустите... не трогайте...
И тут Зинаида Петровна увидела темное пятно, расползающееся по светлой ткани джинсов. Маленькое, но такое зловещее в этом пасмурном осеннем свете. В голове что-то щелкнуло, соединились разрозненные факты: необычная бледность Анны в последние дни, её осторожные движения, отказ от солений, которые она так любила раньше, флакон фолиевой кислоты, что стоял на полке в ванной... Она-то думала — витамины, причуда городская. А это...
Всё внутри у старухи оборвалось и полетело в какую-то холодную пропасть.
— Ты... ты беременна, что ли? — её голос превратился в хриплый, надтреснутый шепот.
Анна подняла на неё глаза, полные такой нечеловеческой муки, что Зинаида Петровна отшатнулась. В этом взгляде было всё: подтверждение, боль, обвинение и горе.
— Была... — выдохнула Анна побелевшими губами, и по её щеке скатилась первая, обжигающе горячая слеза. — Была...
Зинаида Петровна стояла посередине двора, под пронизывающим ветром, рядом с забытым красным яблоком, и не могла пошевелиться. Её лицо, только что искаженное гневом, теперь застыло маской ужаса. Она смотрела на невестку, на это медленно растекающееся пятно, и осознавала, что только что своими руками толкнула ту, что носила под сердцем её второго внука или внучку. Кровь её Димы.
— Господи... — прошептала она побелевшими губами. — Что же я наделала...
Дом за её спиной молчал, словно огромный склеп. И только ветер завывал в голых ветвях, оплакивая жизнь, которая так и не успела начаться. Анна, превозмогая боль, попыталась приподняться, но тут же рухнула обратно, взвыв от нового спазма. В её сжатой горстью ладони, вымазанной в сырой земле, не было ничего — только холод и пустота.