Машина ещё не остановилась, а Лена уже увидела этот забор. Коричневый, гофрированный, в человеческий рост — там, где раньше была сетка-рабица и куст облепихи, который мама посадила в год, когда Тёма родился.
— Мам, а где облепиха? — Соня сзади отстегнула ремень и прижалась лбом к стеклу. — Ты говорила, мы будем варенье из неё.
— Не знаю, Сонь. Сейчас разберёмся.
Тёма из-за её плеча присвистнул:
— Ого, как у Андрея Палыча размах.
— Тёма.
— А чего? Красиво же.
Лена заглушила мотор, посидела секунду, положив руки на руль. На приборке светилось семнадцать минут второго. Из Уфы выехали в одиннадцать, по Демскому шоссе ползли сорок минут — впереди фура с прицепом, объехать негде. Она думала: приедет — будет смородина, будет тишина, будет тот запах прогретой досками веранды, который ни с чем не спутаешь.
А тут забор.
— Идёмте, — сказала она и вышла.
Калитка была новая, с щеколдой изнутри, и Лена несколько секунд тупо дёргала ручку, пока Андрей Павлович не открыл ей сам — в спортивных штанах, в маминой садовой панаме, с шампуром в руке.
— О, Леночка! А я уж думал, передумала. Заходи, у нас тут шашлык, Гена с Ниной приехали, Серёжа сейчас подтянется.
— Андрей Павлович, что это?
— Где?
— Забор. И облепиха. И… — она прошла во двор и остановилась. Маминых грядок не было. Совсем. Вместо них — ровный прямоугольник свежеуложенного газона и беседка из бруса, четыре на четыре, под зелёной металлочерепицей. — И вот это.
— Так лето же, Лен. Я тебе говорил. Всё руки не доходили, а тут весна, время есть, ну я и…
— Вы мне не говорили.
— Говорил. По телефону. Ты ещё в этом своём была, в зуме.
Гости сидели в беседке. Гена — это брат отчима, он Лену помнил с её двенадцати лет, когда мама второй раз вышла замуж. Нина — это Генина жена, женщина с громким голосом и привычкой называть всех уменьшительно. Серёжа — младший Андрея Павловича, программист, Лена с ним и двух раз в жизни не разговаривала.
— Ленусик, ну ты приехала наконец-то! — Нина уже поднималась навстречу, раскинув руки. — Дай-ка я тебя поцелую. Похудела-то как. Работаешь много?
— Здравствуйте, Нина Сергеевна.
— Какая я тебе Сергеевна, ты что. Тётя Нина.
Лена обняла её одной рукой, второй держа Соню за плечо. Тёма уже отделился, побрёл к мангалу — там жарилось мясо, и пахло так, что у Лены свело челюсть. Она с утра только кофе выпила.
— Андрей Павлович, — повторила она. — Сколько забор стоил?
— Сто восемьдесят пять.
— Тысяч?
— Ну а ты думала, рублей? Профлист сейчас знаешь почём? Я ещё дёшево взял, через знакомого, у нас на «Промбазе» парень есть. По рынку было бы двести двадцать.
— А деньги откуда?
— Лен, ну не на людях же.
Она кивнула. Соня молча разглядывала беседку. Тёма уже вгрызался в кусок шашлыка, который ему подсунула Нина.
— Хорошо, не на людях. Пойдёмте в дом.
— Да чего там в дом, посиди с нами, поешь. Ты же с дороги.
— Андрей Павлович. В дом.
В доме всё было как при маме, и от этого ещё хуже. Те же занавески в мелкий цветочек, та же клеёнка на столе с подгоревшим краем — Лена помнила, как мама в две тысячи пятнадцатом уронила на неё горячую сковородку. Только на холодильнике был новый магнит — «Абзаково, 2025», с фоткой канатной дороги.
— Когда вы там были?
— На февральские. С Олей ездили.
Оля — это его сестра. Лена сделала вид, что не услышала.
— Андрей Павлович. Я хочу понять. Дача — мамина. Мама умерла полтора года назад. Я единственная дочь. По закону…
— Лен, ну вот ты опять. Я с твоей мамой двадцать два года прожил. Это и моё тоже.
— Юридически — нет.
— А по-человечески?
Она села на табуретку. По-человечески. Вот эта формула, которой за полтора года он истрепал ей все нервы. По-человечески — это когда он на сороковины сказал, что мама ему обещала. По-человечески — это когда на годовщину он привёз сюда брата с женой, и они без спроса посадили в маминой теплице какие-то свои помидоры. По-человечески — это когда он позвонил в марте и сказал: «Ленусь, я тут немножко благоустроил, ты не возражаешь?»
Она не возразила. Потому что муж как раз ушёл, и было не до благоустройства.
— Андрей Павлович, у меня к вам вопрос. Дарственную на меня оформите?
— Чего?
— Вы говорили — давай дарственную на меня оформляй, чтобы проблем не было. Я подумала. Давайте наоборот. Вы мне.
Он засмеялся. Не зло, по-доброму даже, как над ребёнком, который сказал глупость.
— Лен, ну ты что. У меня сюда вложено уже знаешь сколько? Один забор сто восемьдесят пять. Беседка триста с лишним. Газон, дренаж под него. Я ж не дурак.
— Чеки сохранили?
— Какие чеки.
— На материалы. На забор, на беседку.
— Зачем мне чеки.
— Понятно.
Она встала и пошла к выходу. У двери обернулась:
— Шашлык не ешьте без нас. Мы сейчас вернёмся, я Соню переодену.
— Лен, ты чего такая колючая? Сядь нормально, поешь. Нина пирог привезла.
— Сейчас вернусь.
— Ма, а почему ты с Андреем Палычем как с чужим?
Соня сидела на старом диване в маленькой комнате, где раньше жила Лена — лет до семнадцати, пока не уехала в общагу. Диван был тот же. Покрывало другое.
— Сонь, он мне не родной.
— А раньше же ты нормально с ним.
— Раньше — да.
— А что изменилось?
Лена присела рядом, обняла дочь. От Сони пахло шампунем и ещё немножко жареным мясом — успела ухватить кусок.
— Сонь, я тебе попозже расскажу. Ты сейчас иди к Тёме, поешьте нормально, погуляйте. Только… забор не хвалите при нём, ладно?
— А чего такого с забором?
— Сонь.
— Ну ладно, ладно.
Когда дочь вышла, Лена постояла секунду, потом достала из сумки папку. Толстую, с резинкой, в которую за полтора года она складывала всё. Чеки маминых лет — она нашла их в комоде, мама хранила всё, от ОСАГО девяносто пятого года до квитанций за электричество. Свидетельство о праве собственности, выданное в марте этого года — после того, как суд признал её единственной наследницей. Заключение оценщика. Выписку из ЕГРН.
Юрист — тот самый, за четыре пятьсот за приём — сказал тогда: «Елена Сергеевна, у вас всё чисто. Он не претендент по закону, прожили в незарегистрированном браке, дом и участок оформлены на маму с восьмого года. Только постарайтесь по-хорошему. Через суд — это полгода и нервы».
Полтора года она пыталась по-хорошему. Полтора года она каждое утро в восемь садилась за ноут, до пяти разговаривала с Чжаном из Гуанчжоу про сроки поставки латунной фурнитуры, потом с Хэ из Иу про артикулы, потом разбирала Тёмину тригонометрию и Сонины тетради, потом шла в МФЦ — в тот, что на Революционной, потому что в центре всегда очередь. Полтора года она копила. По девять, по двенадцать, один раз сразу двадцать восемь — повезло с премией. На отдельной карте Сбера набралось двести десять.
Она засунула папку обратно в сумку и вышла во двор.
— Леночка, садись, садись. Андрюш, налей Леночке морса. Она с дороги.
— Спасибо, я не буду.
— Да чего ты ломаешься, как девочка.
Лена села на край скамейки, сумка на коленях. Гена — большой, лысый, в полосатой футболке, натянутой на живот — уже наливал себе третий, что ли, по счёту. На столе стояли два разделочных блюда с шашлыком, миска с зеленью, банка солёных огурцов и Нинин пирог — по виду с капустой.
— Нин, а пирог из чьей капусты?
— Из своей! У нас же в Иглино участок.
— А в погребе у мамы что?
Андрей Павлович пожал плечами:
— В погребе… не помню. Банки какие-то стоят. Старые ещё, наверно.
— Маминых заготовок прошлогодних не осталось?
— Лен, ну ты что, мы тут едим как семья. Что есть — то едим. Ты ж не приезжаешь почти.
Она кивнула. Достала телефон, открыла галерею. Восемнадцатое августа прошлого года, фото погреба — мамины банки, четыре полки, аккуратно подписанные крышки: «смородина 23», «вишня 23», «огурцы». Двадцать второе октября — то же самое, но смородины уже на одну банку меньше. Третье февраля — пол-полки. Семнадцатое апреля — две банки. Сегодня там, наверное, пусто.
Она убрала телефон.
— Андрей Павлович. Я хотела с вами поговорить. При всех, раз уж все собрались. Вы ведь знали, что я приеду?
— Знал. Ты ж предупредила.
— Поэтому шашлык?
— Нет, шашлык — это отдельно. Гена вчера позвонил, сказал — едем, мясо свежее с базара. Так получилось.
— Хорошо. Получилось — значит получилось. Я хочу сказать всем сразу, чтобы не повторять. Дача оформлена на меня.
Тишина. Гена поставил рюмку. Нина перестала жевать.
— Лен, — медленно сказал отчим. — В каком смысле оформлена.
— В прямом. Свидетельство о праве собственности от двенадцатого марта две тысячи двадцать пятого года. Я наследница первой очереди, других нет. Маминого завещания, которое вы упоминали — его не существует, я проверяла у нотариуса в Деме. Мама ничего такого не подписывала.
— Я не говорил, что подписывала.
— Говорили. На сороковинах.
— Лен, — Нина вмешалась, голос приторный, — Лен, ну что ты как с цепи. Мы ж все свои. Андрюша двадцать два года твою маму на руках носил.
— Двадцать два с перерывами, тётя Нина. С две тысячи двенадцатого по четырнадцатый он жил с Татьяной из Стерлитамака. Мама его обратно приняла, я помню.
— Лен!
— Я помню, — повторила Лена. — Андрей Павлович. Забор красивый. Беседку я готова оценить у независимого оценщика — если выйдет в разумных пределах, выкуплю. До конца мая, пожалуйста, освободите дом от своих вещей.
— Ты с ума сошла.
— Нет.
— Лена, ты соображаешь, что говоришь? Я тут двадцать два года…
— Жили. Прекрасно. Я благодарна вам за маму. За то, что в ноль восьмом помогли строить баню — это правда, я помню. За то, что в шестнадцатом, когда мама болела, вы с ней были. Спасибо. Но дача — мамина. И теперь моя.
Гена встал. Большой, тяжёлый, с красным лицом.
— Слышь, племянница. Ты вообще сдурела?
— Гена, — отчим положил ему руку на плечо. — Сядь.
— Чего сядь? Ты ей две тысячи двенадцатого простил, она тебе сейчас — на́ выкуси. Поди отсюда, говорит. По-нашему?
— Гена.
— Лен, — Нина опять, голос всё ещё сладкий, но уже с трещинкой. — Ну ты же городская. У тебя там, в Уфе, квартира…
— Двухкомнатная. В ипотеке.
— Ну неважно. Тебе же эта дача зачем? Ты сюда раз в месяц. А Андрюша тут живёт практически. Ну ты же видишь. Он вложился, душу вложил…
— Тётя Нина.
— …а ты приехала, бумажку показала и: убирайся. Это по-человечески?
Лена посмотрела на неё. Нина была старше мамы лет на пять, мама её не любила, называла «громкая твоя свояченица».
— Тётя Нина. Я вам сейчас одну вещь скажу. Я приеду сюда не раз в месяц. Я приеду в июне, в июле, в августе. Я возьму удалёнку и буду тут с детьми. Я возобновлю мамины грядки — то, что от них осталось. Я буду варить смородиновое варенье. Восемнадцать банок, как мама всегда. Ровно восемнадцать, у неё была примета.
— Лен…
— А вас здесь не будет. Простите.
Тёма, который всё это время стоял у мангала с шампуром, наконец положил его и подошёл. Соня держала Тёму за руку.
— Мам, — тихо сказал Тёма. — А мы что, теперь тут одни будем?
— Не одни. С Андреем Павловичем мы… по-другому будем общаться. Не на даче.
Соня вдруг отпустила брата и шагнула к отчиму.
— Дядя Андрей, — сказала она. — А ты к нам в гости будешь приезжать?
И тут Лену прошило. Соня ему «дядя Андрей» говорила лет с пяти. Он её на велик научил, он её в первый класс вёл, потому что Лена была на работе в Самаре. Соня его любила.
— Соня. Иди в дом.
— Мам, я просто спросила.
— Соня. В дом.
Соня заплакала и пошла.
— Ты дочери-то жизнь не ломай, — тихо сказал отчим.
— Я не ломаю.
— Ломаешь. Она к нам сюда привыкла. Ты её щас выдернешь, и куда?
— Андрей Павлович. Я свою дочь воспитываю сама. Уже шесть лет. Без советов.
— А я её к тебе на выходные таскал, когда ты в Самаре по командировкам. Ты, поди, забыла.
— Не забыла.
— Так чего ж так-то.
Она помолчала. Гена сел обратно, налил себе. Нина смотрела в сторону. Серёжа сидел в углу беседки и в телефоне, как будто его тут вообще нет.
— Андрей Павлович. Я хочу, чтобы вы поняли. Это не про вас лично. Это про мамин дом. Я мамин дом сохраняю. А вы его… вы его не сохраняли. Вы его переделывали под себя. Грядки убрали. Облепиху срубили.
— Облепиха больная была. Засохла.
— Может быть. Но вы не спросили.
— Лен, я тут жил.
— А мама тут жила тридцать лет. И я сюда приезжала тридцать четыре года. С двух лет.
Он помолчал. Потом:
— Лен. Ладно. Пускай твоя. Бумаги твои. Я не буду спорить. Только ты меня послушай одну минуту. Ты ж не знаешь.
— Чего не знаю?
— Что у мамы кредит был.
Лена медленно поставила сумку на скамейку.
— Какой кредит.
— На дом.
— Дом построен в две тысячи восьмом. Какой кредит.
— Не на постройку. В двадцать первом мама брала. Под залог дома. В Россельхозе. Пятьсот тысяч. Я ей отдавал, по чуть-чуть. Не всегда вовремя, сама понимаешь. Когда её не стало, оставалось ещё двести двадцать.
— Не было кредита.
— Лен, ты позвони в банк. Я там как поручитель. Я плачу.
Она достала телефон. Полистала — да, у неё сохранён номер маминого менеджера. Светлана Геннадьевна. Набрала.
— Алло, Светлана Геннадьевна, добрый день, это Елена, я по маме, по Михайловой Татьяне. Кредит у мамы был? Под залог? Какая сумма?
Минута молчания. Потом голос менеджера, спокойный:
— Здравствуйте, Елена. Да, был. На сегодня остаток сто восемьдесят семь четыреста. Платит регулярно поручитель — Соколов Андрей Павлович.
— А почему мне не сообщали.
— Сообщали. На электронную почту, которая в договоре. И заказным письмом по адресу регистрации матери.
Лена положила трубку.
— Зачем мама брала кредит?
— Лен, сядь.
— Зачем.
Андрей Павлович смотрел в стол. Потом, не поднимая глаз:
— На квартиру в Деме. Для меня. Я тогда с работы ушёл, ну там у меня… скандал был с начальником, ушёл. Полгода без работы. Ипотеку свою не мог тянуть. Мама взяла под залог дачи, мне отдала. Я свою ипотеку погасил, квартиру сохранил. Потом устроился, начал ей возвращать. Не успел до конца.
— То есть мамин дом — заложен. Из-за вас.
— Ну, да.
— А вы хотели, чтобы я вам его подарила. С долгом.
— Лен, я долг сам погашал, я его и допогашу, чего ты как…
— Андрей Павлович. Дача стоит четыре с половиной миллиона. Долг — сто восемьдесят семь. Вы хотели за сто восемьдесят семь долга получить четыре с половиной миллиона имущества. Через дарственную.
— Лен…
— А почему вы мне сразу не сказали? Полтора года.
— Не хотел тебя… ну, не хотел добивать. Ты после развода, после мамы.
— Не хотели добивать. Поэтому забор за сто восемьдесят пять. И беседку. И газон.
Гена крякнул в стакан.
— Андрюх, ты правда?
— Гена, не лезь.
Лена села. Достала из сумки папку, положила на стол, не открывая.
— Хорошо. Значит, так. Долг я заберу на себя, переоформлю на своё имя как новый собственник. С банком я договорюсь. Это мамин долг — я отдам. А вы…
— А я что.
— А вам я ничего не должна. За забор не должна. Вы его поставили без согласования с собственником. Если хотите — везите с собой профлист. Или продайте кому-нибудь. Или подарите Гене.
— Лен, ты чё, серьёзно?
— Серьёзно.
Она встала, отнесла папку в дом. Села там на тот же диванчик, где недавно сидела Соня. Соня была на кухне, набирала в стакан воды. Не плакала уже, но красная.
— Сонь.
— Чего.
— Прости.
— За что.
— Что я тебе так. «В дом».
— Ничего.
Соня допила воду, поставила стакан в раковину, аккуратно, чтобы не звякнул.
— Мам.
— Да.
— А он правда уедет?
— Уедет.
— А мы будем сюда приезжать?
— Будем.
Соня подумала.
— А облепиху обратно посадим?
— Посадим.
— Я с тобой буду.
— Хорошо.
Она вышла к беседке снова. Гены и Нины уже не было — машина отъезжала за калиткой, было слышно, как Гена кричит что-то Нине через закрытое окно. Серёжа всё так же сидел в телефоне. Андрей Павлович курил у мангала, хотя никогда вроде не курил при ней.
— Андрей Павлович.
— А.
— Я съезжу в банк в понедельник. Платите пока, как платили, до переоформления.
— Хорошо.
— И ещё. Мамины банки в погребе. Прошлогодние. Где?
Он посмотрел на неё.
— Отдал племяннице. Гениной дочке. У неё ребёнок маленький, я думал, ей пригодится.
— Все восемнадцать?
— Восемнадцать?
— У мамы всегда было восемнадцать банок смородинового. Стандартно. Ровно. У неё примета.
— Не помню сколько. Много было.
Лена кивнула. Пошла к погребу — он у них был отдельный, с маленькой дверкой в холмике у баньки. Открыла. Внутри было прохладно и пахло так, как должно пахнуть в погребе — сыростью и немножко уксусом. На полках — пусто. Ни одной банки.
Она постояла там, в темноте, две минуты. Может, три. Потом вышла и закрыла дверку.
— Андрей Павлович. До конца мая, пожалуйста. Ключи оставьте на крыльце, я заберу.
— Лен.
— Да.
— Прости, если что.
— Хорошо.
Тёма с Соней ехали обратно молчком. Тёма в наушниках, Соня смотрела вперёд. Уфа подбиралась к ним по Уфимскому тракту, начались дачные посёлки, пробка, ремонт на путепроводе.
— Мам, — сказала Соня. — А когда смородина поспеет?
— В июле.
— А мы успеем восемнадцать банок?
— Если ягод хватит — успеем.
— А если не хватит?
— Тогда сколько хватит, столько и сваришь.
— Я?
— Мы с тобой.
Соня кивнула и достала телефон. На отдельной карте Сбера у Лены лежали двести десять, которые она копила полтора года. Сто восемьдесят семь — это будет первый платёж по маминому кредиту, она закроет его одним переводом, как только переоформит залог на себя. Останется двадцать три.
В понедельник она пойдёт в банк. Во вторник — в МФЦ. В среду надо позвонить Чжану в Гуанчжоу, у него смещаются сроки по майской партии.
Она посмотрела в зеркало заднего вида. Соня рисовала пальцем на запотевшем стекле — кружок и веточка с ягодами. Тёма спал, прислонившись к подголовнику. Лена включила поворотник и перестроилась в правый ряд, к выезду на Дёму. Дома надо было ещё сварить детям макароны и постирать Сонину форму к понедельнику.