– Лариса, ну ты же не зверь. Витю Света выгнала. Ему жить негде.
В трубке – знакомый голос. Восемь лет я его не слышала. И вот опять.
– Тамара Викторовна, здравствуйте, – я села на табуретку в коридоре. Колени почему-то ослабли. – Вы по какому вопросу?
– Я же сказала. Витю надо у тебя прописать. Временно. Чтобы на работу его взяли нормальную. У вас же квартира двухкомнатная, чего тебе стоит.
Двухкомнатная. Сорок два метра. Я, Оля и Митя. Дочери четырнадцать, сыну одиннадцать. Их отец ушёл, когда сыну было три. Дочери – шесть.
– Тамара Викторовна, – я слышала свой голос как со стороны. – А вы помните, как меня звали в этой квартире?
– Что?
– В этой самой квартире. Шестнадцать лет назад. Когда мы только поженились.
– Лариса, ты не отвлекайся. Я по делу.
– И я по делу. Восемь лет я была вашей невесткой. Восемь лет вы приходили без звонка. Я считала – сорок семь раз за один только две тысячи семнадцатый год. Сорок семь раз вы открывали мой холодильник и говорили, что я «неправильно кормлю Витеньку».
В трубке – тишина. Потом сухой кашель.
– Это всё в прошлом.
– В прошлом, – согласилась я. – И прописка пусть будет в прошлом. Нет. До свидания.
Я нажала отбой. Рука дрожала. Не от страха. От злости, которая копилась восемь лет и ещё восемь после развода.
В коридоре пахло яблочной шарлоткой – Оля учится печь. Из её комнаты тихая музыка. Митя сидит на ковре, собирает свой бесконечный лего.
Обычный четверг. Половина седьмого вечера.
И тут – звонок в дверь.
***
На пороге стоял Виктор.
Я его не сразу узнала. Плечи опущенные. Куртка мятая, как будто в ней спал. Седина в висках, которой я не помнила. Сорок три года ему. А выглядит – как мой отец на пенсии.
– Лара, привет, – он смотрел в пол. – Можно?
– Нет.
Я держала дверь так, чтобы он не увидел квартиру. Чтобы дети не увидели его.
– Лара, я на пять минут. Поговорить.
– О чём?
– Мама же звонила. Я знаю.
Я вышла на лестничную площадку. Закрыла дверь за собой. Пусть стоит здесь. В моей квартире ему места нет.
– Слушаю.
– Лар, ну правда. Меня Света выгнала. Я не знаю, куда мне.
– А мама твоя что, не приютит?
– У неё однокомнатная. И она… ну ты её знаешь.
Я знала. Тамара Викторовна никогда не пустит сорокатрёхлетнего сына на свой диван. Она его обожает на расстоянии. Чтобы можно было всем рассказывать, какой у неё «заботливый Витенька». А вблизи – она не выдержит и трёх дней.
– Витя, – я смотрела на него и не узнавала. – Ты три года не звонил детям. Три года. Митя в прошлом году спрашивал, как тебя зовут по отчеству. Он не помнит.
– Лара, я работал.
– Ты алименты три года платил по четыре с половиной тысячи. На двоих детей. На двоих, Витя. Я одна за прошлый год сто восемьдесят тысяч на репетиторов отдала. Одна. У Оли английский, у Мити логопед. Сто восемьдесят тысяч.
– Я отдам.
– Когда? У тебя работы нет. Жилья нет. Жена выгнала. И ты ко мне идёшь? К той, кому ты восемь лет назад на прощанье сказал, что я «непривлекательная и неинтересная»? Помнишь?
Он не поднимал глаз.
– Я не помню.
– А я помню. Каждое слово. И ещё помню, как ты в день рождения Мити – ему тогда было пять – не пришёл. Просто не пришёл. Без звонка. Я ему сказала, что папа на работе. Он сидел у окна весь вечер. Пять часов сидел. С пяти до десяти. Я считала.
– Лара, я был…
– Ты был со Светой в Турции. Я знаю. Мне Игнат твой троюродный брат рассказал. Он у меня в социальной сети тогда был, прислал фотки случайно.
– Не отдашь. И прописывать я тебя не буду.
– Лар, ну хотя бы временно. На полгода.
– Витя. Слушай меня внимательно. Ты – чужой человек. Ты восемь лет назад ушёл к Свете. Ты бросил детей. Ты приходил два раза за восемь лет – на день рождения Оли, когда ей было десять, и на похороны моего отца. Всё.
– Лара…
– Уходи. И матери своей передай – пусть звонит Свете. Может, та его обратно возьмёт.
Он стоял ещё секунд тридцать. Я слышала, как он дышит. Тяжело, со свистом. Курит, наверное, по-прежнему.
Потом развернулся и пошёл вниз по лестнице. Медленно. Хватаясь за перила.
Я зашла в квартиру. Прислонилась спиной к двери.
В коридоре стояла Оля. Четырнадцать лет. Уже выше меня на полголовы.
– Это был папа?
– Да.
– Ты правильно сделала, мам.
Она ушла к себе. Закрыла дверь тихо.
Я пошла на кухню. Налила воды из-под крана. Выпила. Налила ещё.
Телефон пискнул. СМС.
«Лариса, ты не имеешь права так с Витей разговаривать. Я еду к тебе. Через час буду. Тамара Викторовна».
Я посмотрела на экран. Три недели назад Митя спросил у меня: «А у меня бабушка есть?» Я сказала, что есть. Он спросил: «А почему она не звонит?» Я не ответила.
Сейчас она едет. Через год после того, как внуку исполнилось одиннадцать – и она не позвонила.
Я допила воду. Поставила стакан в раковину.
Достала из шкафа коробку. Старую. С документами и старыми телефонами.
Там – мой телефон две тысячи семнадцатого года. Я его специально хранила. Я знала, что когда-нибудь пригодится.
***
Тамара Викторовна приехала через час двадцать. С чемоданом.
С большим серым чемоданом на колёсиках. Я узнала этот чемодан. Мы с Виктором покупали его пятнадцать лет назад на нашу первую совместную поездку. В Анапу. Тогда он стоил три тысячи восемьсот. Дорого было. Я полгода откладывала.
Сейчас он стоял на лестничной клетке. И в нём были вещи моего бывшего мужа.
Я смотрела в глазок. Она стояла на площадке. Платок на плечах – тот же, что был восемь лет назад. Платок – её фирменный. Серый с чёрной каймой. Она его носила и зимой, и летом. Дома и в гостях. «Мне всегда холодно», – говорила она. Губы поджаты. Чемодан рядом.
Я не открывала.
– Лариса! Открой! Я знаю, что ты дома!
Сосед сверху, Игорь Петрович, вышел покурить. Он живёт один. Шестьдесят пять лет, бывший военный.
– Здравствуйте, – сказал он Тамаре.
– Здравствуйте, – она поджала губы ещё сильнее.
Я открыла дверь. Не пускать же её орать на весь подъезд. Тут пожилые люди живут.
– Тамара Викторовна, заходите на площадку, не в квартиру.
– Это что такое? – она шагнула в мою сторону. – Я свекровь твоя!
– Бывшая.
– Я бабушка твоих детей!
– Которая последний раз дарила Оле пятьсот рублей на четырнадцатилетие. А Мите вообще ничего не подарила на одиннадцать. Потому что «забыла дату».
– Лариса, не позорь меня перед соседями.
– Я вас не позорю. Я констатирую.
Игорь Петрович курил молча. Не уходил. Делал вид, что смотрит в окно на лестничной клетке.
– Лариса. Я привезла Витины вещи. Ему негде жить. Ты возьмёшь их и его. Это твой долг как матери его детей.
Я посмотрела на чемодан.
– Мой долг?
– Да. Твой долг. Ты его жена была.
– Восемь лет назад была. Восемь, Тамара Викторовна.
– Это неважно. Перед Богом ты ему жена.
Игорь Петрович кашлянул. Громко. Демонстративно.
– Тамара Викторовна, – я говорила тихо. Очень тихо. – Заберите чемодан. И поезжайте домой.
– Я никуда не поеду. Я буду сидеть здесь, пока ты не одумаешься.
И она села. Прямо на ступеньки. Шестьдесят два года ей. Села на бетонный пол лестничной клетки.
– Тамара Викторовна, встаньте.
– Не встану.
Из соседней квартиры выглянула тётя Нина. Семьдесят лет. Любопытная как сорока. Она у нас старшая по подъезду. Знает всех с восемьдесят пятого года. Помнит, как меня привезли сюда невестой – шестнадцать лет назад. Помнит, как я с детской коляской спускалась с третьего этажа – у нас лифт неделями не работал в две тысячи пятнадцатом. Помнит всё.
– Что случилось, Ларочка?
– Ничего, тёть Нина. Тут у нас семейное.
– Это не семейное! – Тамара Викторовна повысила голос. – Эта женщина выгоняет моего сына на улицу! У него нет жилья!
Тётя Нина перевела взгляд на меня. Игорь Петрович докурил, но не уходил. Из квартиры напротив тоже кто-то выглянул – я не разглядела кто.
Подъезд собрался.
И тут вышла Оля.
– Мам, что происходит?
– Иди в квартиру.
Но Оля не пошла. Она встала рядом со мной. Четырнадцать лет. Серьёзное лицо.
– Здравствуйте, бабушка, – сказала она. Спокойно. Без эмоции.
Тамара Викторовна посмотрела на неё снизу вверх. И впервые за весь разговор – замолчала.
– Бабушка, вы помните, сколько мне лет?
– Оля, иди в квартиру, – повторила я.
– Сейчас. Бабушка, сколько мне лет?
– Тринадцать?
– Четырнадцать. Уже два месяца как четырнадцать. А Мите одиннадцать. Уже три месяца как.
Тамара Викторовна молчала.
– А теперь идите домой, бабушка. И дядя… то есть папа пусть тоже идёт.
Оля развернулась и зашла в квартиру.
***
Я стояла на площадке. Тётя Нина смотрела на меня. Игорь Петрович – на Тамару Викторовну.
И я поняла – вот сейчас. Сейчас или никогда.
Если я сейчас промолчу – я буду молчать ещё восемь лет. А потом ещё восемь. Я буду молчать всю жизнь. И моя дочь, которая только что стояла рядом со мной – она увидит, что мама молчит. И тоже научится молчать. И мой сын научится, что женщина в их семье молчит, когда её топчут.
Я зашла в квартиру. Взяла старый телефон. Включила. Аккумулятор каким-то чудом ещё держал. Я его всегда держала заряженным. Знала.
Вышла обратно.
– Тамара Викторовна, у меня есть ваши СМС. С две тысячи семнадцатого года. Хотите, я их вам зачитаю?
Она побледнела. Это я видела даже в тусклом свете лестничной клетки.
– Лариса, не надо.
– Надо. Тёть Нина, Игорь Петрович, послушайте. Это пишет мне моя свекровь в две тысячи семнадцатом году. Когда я в декрете сидела с двумя детьми.
Я открыла галерею. Скриншоты. Я их сохранила в галерею, чтобы не потерялись.
– «Лариса, ты нищенка из деревни и Витя с тобой только из жалости». Это раз.
Тамара Викторовна попыталась встать.
– Лариса, прекрати!
– «Дети у вас от голода кричат, ты их кормить не умеешь». Это два. Между прочим, дети кричали, потому что Митя зубы резал.
Тётя Нина прижала руку к груди.
– «Витя заслужил женщину получше тебя, я ему уже Свету присмотрела». Это за полтора года до развода, Тамара Викторовна. За полтора года вы уже Свету ему присматривали. А я ничего не знала.
– Это неправда, это не я…
– Это ваш номер. И ваше имя в контактах. И ваша орфография – вы всегда «потомучто» слитно пишете.
Игорь Петрович усмехнулся.
– Тамара Викторовна, – я закрыла галерею. – Восемь лет вы меня называли нищенкой. Восемь лет приходили и говорили, что я плохая мать. Сорок семь раз за один год. Я считала.
Я взяла её чемодан. Серый. На колёсиках. Тяжёлый.
И поставила на ступеньку лестницы. Вниз. На пролёт ниже.
– Это вещи Виктора. Забирайте. И идите искать ему другую нищенку. У этой – дети, которым он не звонил три года. У этой – место занято.
Тамара Викторовна встала. С трудом. Опираясь на перила.
– Ты пожалеешь, – сказала она.
– Уже пожалела. Восемь лет жалела.
Она спустилась к чемодану. Взяла его. И пошла вниз по лестнице. Колёсики стучали по ступенькам. Бух-бух-бух.
Тётя Нина так и стояла с рукой у груди.
– Ларочка… я не знала, что у тебя такое было.
– Никто не знал, тёть Нина. Я молчала.
Игорь Петрович докурил вторую сигарету. Бросил окурок в банку с песком, которая у него всегда у двери.
– Молодец, – сказал он коротко. И зашёл к себе.
Я зашла домой. Закрыла дверь на два оборота. И на цепочку.
В коридоре стояла Оля. И Митя – он тоже вышел. Они слышали всё. От первого слова до последнего стука колёсиков по ступенькам.
– Мам, – сказал Митя. – А почему она называла тебя нищенкой?
– Потому что она думала, что у неё есть на это право.
– А у неё было?
– Нет.
Митя кивнул. Серьёзно. По-взрослому.
И ушёл к себе доделывать лего.
***
Прошло три недели.
Тамара Викторовна не звонила. Виктор тоже. Кто-то из общих знакомых сказал мне в магазине, что он снял комнату где-то у вокзала. Дешёвую. С общей кухней.
Тётя Нина теперь со мной здоровается дважды – один раз когда выходим из лифта, второй раз когда я возвращаюсь с работы. Раньше – один раз через раз. Иногда прибавляет: «Ты держись, Ларочка». Я держусь.
Игорь Петрович принёс мне на той неделе мешок картошки. С дачи. Сказал: «Детям». Я хотела отдать деньги – он отмахнулся.
А вот соседка с третьего этажа, Валентина Сергеевна, со мной перестала здороваться. Совсем. Я слышала, как она в подъезде говорила: «Какая жестокая. Старуху на лестнице оставила. Сын её, между прочим, отец её детей». Потом замолчала, когда меня увидела.
Митя на прошлой неделе спросил: «А папа теперь совсем не придёт?» Я сказала: «Не знаю». Он подумал. И сказал: «Ну и ладно. У нас есть мама».
Оля сказала только одну фразу за все три недели: «Мам, ты молодец». И больше эту тему не поднимала.
А я ночью иногда лежу и думаю.
Ей шестьдесят два года. Она сидела на бетонной ступеньке в моём подъезде. Я зачитала её СМС вслух при соседях. Я выставила чемодан её сына на пролёт ниже.
Я была права? Или восемь лет молчания не дают такого права?
Перегнула я тогда в подъезде? Или восемь лет «нищенки» дают мне право зачитать её слова обратно ей в лицо при всех?
Что скажете, девочки?