На одиннадцатый день миска полетела в стену. А ведь его оставили мне всего на неделю.
Корм медленно сползал по светлой плитке, застревал в швах, пах кислым мясом и чем-то ещё, от чего сразу мутило. Я стояла посреди кухни с дрожащими пальцами и смотрела не на стену, а на него. Он не подошёл. Просто сел у холодильника и отвернул морду, будто это не я только что сорвалась, а он.
Честно говоря, я не из тех, кто швыряет посуду. У меня чашки стоят ручками в одну сторону, тарелки по размеру, полотенца сложены втрое. Даже после тяжёлого дня я машинально выравниваю сахарницу по краю стола. Смешно, да? Но когда живёшь одна, порядок становится чем-то вроде поручня. Держишься за него и не падаешь.
Лора пришла вечером, 3 ноября, в начале восьмого. Я ещё не успела убрать ноутбук, на кухне гудел холодильник, чай остывал в чашке. И тут звонок.
На пороге стояла она, как всегда пахнущая слишком сладкими духами, с тугим хвостом, пакетом корма и виноватой улыбкой, которая у неё появлялась только тогда, когда ей было что-то нужно.
"Вер, выручи, а? Неделька. Максимум семь дней. Мне срочно уехать надо".
Я посмотрела сначала на пакет, потом вниз. И только потом увидела его.
Крупный пёс. Серо-песочный. Холка почти мне до колена. Левое ухо с надломом на кончике, потёртый коричневый ошейник, взгляд тяжёлый, почти человеческий. Он вошёл в квартиру так, будто заранее знал: спорить бесполезно.
"Лора, ты с ума сошла? Я не умею с собаками".
"Да что там уметь. Он спокойный. Неприхотливый. Погулять два раза, воды налить, корма вот тут. Денежки я переведу, не переживай".
Она всегда так говорила: "Не переживай". После этих слов начинались самые неприятные истории.
"А почему не в гостиницу для животных?"
"Ой, там всё занято. И дорого. Вер, ну ты же одна. Тебе проще".
Вот это "ты же одна" я запомнила сразу. Как будто раз одна, значит, у тебя и время лишнее, и силы, и сердце резиновое.
Пёс молча стоял в прихожей и цокал когтями по плитке. От мокрой шерсти тянуло улицей, лифтом, ноябрьской сыростью. Я заметила, как он осторожно обошёл мою сумку, не задел обувницу, не ткнулся в пакет. Слишком воспитанный для "неприхотливого".
"Как его зовут?"
"Грей. Он умница. Правда, Грей?"
Грей даже хвостом не повёл.
Я не хотела соглашаться. Правда. Но Лора уже сунула мне поводок, пакет с кормом и потрёпанную папку с ветпаспортом, уже чмокнула воздух рядом с моей щекой и уже нажала кнопку лифта.
"Через неделю заберу. Если что, пиши".
И уехала.
Сначала всё было терпимо. Он спал у двери кухни, утром тихо сопел под спальней, ел неохотно и пил много воды. Ходил рядом на поводке ровно, не тянул, не рвался. Даже соседка снизу, Ирина Павловна, на третий день сказала мне на лестнице:
"Хороший у тебя пёс".
"Не мой".
Она поправила очки и посмотрела так, будто знала больше меня.
"Пока не твой, значит".
Меня эта фраза тогда разозлила. Я отмахнулась, конечно. Какая ещё "мой". Я передерживаю. Всего неделя.
Только неделя кончилась, а Лора не приехала.
В воскресенье, ближе к вечеру, я написала первая: "Ты где?"
Она ответила через сорок минут: "Вер, форс-мажор. Ещё пару дней, ладно?"
Ни "извини", ни "спасибо". Просто "ладно?", как будто я уже согласилась.
Потом были ещё сообщения. Короткие. Скользкие.
"Ещё чуть-чуть".
"Плохо с билетами".
"Завтра всё решу".
Денег она так и не перевела. Корм закончился быстрее, чем я думала. А тот, что я купила в магазине у дома, Грею не подошёл. Ночью он тяжело ходил по коридору, пил воду, потом ложился у моей двери и вздыхал так, что я просыпалась каждый раз. На кухне постоянно оставались мокрые следы от миски. Под босой ногой это особенно неприятно, знаешь? Липко, холодно, будто дом уже не твой.
И всё же я злилась не на него.
На восьмой день я открыла папку, которую Лора сунула мне на бегу. Внутри лежал ветпаспорт, старый чек из клиники и сложенный вчетверо лист с режимом кормления. Там было написано: никакой курицы, никакого дешёвого сухого корма, вода только свежая, менять два раза в день. "Неприхотливый", да.
Я села прямо на пол у кухонного шкафа и засмеялась. Тихо, зло. Потом заметила ошейник.
Бирка на нём была старая, выцветшая. Номер телефона почти стёрся, но последние цифры читались чётко: 4427. Я машинально сравнила с номером Лоры в телефоне. Не совпадает.
Странно.
На девятый день Ирина Павловна снова остановила меня у подъезда. Грей сидел рядом, ровно, как памятник.
"Он ночью не воет", сказала она.
"Ну и хорошо".
"Это не хорошо. Он ждёт".
Я хотела отшутиться, но не смогла. Потому что в ту же секунду Грей поднял морду к подъезду, будто услышал знакомые шаги. Никого не было. Только хлопнула где-то дверь, и запахло сырым бетоном.
На десятый день я позвонила Лоре сама. Не написала. Именно позвонила.
Она долго не брала. Потом ответила шёпотом:
"Я не могу сейчас говорить".
"Зато я могу. Ты когда заберёшь собаку?"
Тишина. Чужие голоса на фоне. Музыка. Смех.
"Лора".
"Вер, ну что ты начинаешь? Я же сказала, у меня сложности".
"У меня тоже сложности. Он живой. Это не пакет с вещами".
"Ты драматизируешь".
После этих слов мне стало очень спокойно. Опасно спокойно.
"До завтра. Потом я решаю сама".
Она сбросила звонок.
А на одиннадцатый день миска полетела в стену.
Утром Грей не притронулся к еде. Я не спала почти всю ночь, в голове гудело, глаза жгло, на кухне пахло влажной шерстью и вчерашним кормом. Я поставила миску ровно, как всегда. Подвинула на сантиметр. Потом ещё на полсантиметра. А он просто стоял и смотрел в коридор.
"Да ешь ты уже!"
Он не двинулся.
"Что ты ждёшь? Что она придёт?"
Глупый вопрос. Но я задала его вслух.
И тут меня как будто прорвало.
"Никто не придёт, слышишь? Никто!"
Рука сама схватила миску. Звон металла, удар, влажный шлепок о стену. И сразу тишина. Такая, что слышно, как у соседей сверху открыли кран.
Грей дёрнулся всем телом, но не зарычал и не отскочил. Только медленно подошёл ко мне, совсем близко, и опустил тяжёлую морду мне на колено.
Вот тут мне стало по-настоящему стыдно.
Тёплая шерсть. Редкий стук хвоста по полу. Седина у морды, которую я раньше не замечала. Я села прямо на плитку, в корм, в воду, и уткнулась лбом в его шею.
"Прости", сказала я. "Прости. Не тебе это было".
Он тихо выдохнул, словно понял.
В тот день я отмыла стену, сменила ему воду и полезла в папку ещё раз, уже внимательно. На самом дне нашёлся старый договор из ветклиники. Имя владельца другое. Не Лора. Какая-то Татьяна Сергеевна. И тот же номер, что на бирке, с 4427 в конце.
Я позвонила.
Долго никто не отвечал. Потом женский голос, усталый, осторожный:
"Слушаю".
"Извините. У меня собака. Грей. Ваш номер был на бирке".
Повисла пауза.
"Он жив?"
Именно эти два слова добили меня сильнее всего.
Я сжала телефон так, что экран стал ледяным.
"Жив. А кто вы?"
Женщина вздохнула. Не растерянно. Скорее обречённо.
"Я бывшая хозяйка. Три года назад отдала его своей племяннице, Лоре. Она клялась, что будет с ним заниматься, что у неё дом, двор, работа из дома. А у меня после операции руки не слушались, я не справлялась. Вы кто ему?"
Хороший вопрос. Кто я ему?
"Никто. Мне его оставили на неделю".
На том конце повисла пауза. Потом она сказала очень тихо:
"Значит, снова".
Я закрыла глаза.
"Что значит снова?"
"Она уже делала так. Не с ним, с другой собакой. Пристраивала через знакомых. На время. А потом исчезала. Я думала, с Греем не посмеет. Он же старый уже".
Старый. Вот оно что.
Вечером 14 ноября, в 21:40, Лора всё-таки прислала голосовое. Наверное, поняла, что я дозвонилась не туда.
"Вер, только без истерик, ладно? Я правда сейчас не могу его забрать. У меня новая квартира, хозяева против животных, всё очень сложно... Ему у тебя спокойно, ты же сама видишь. Давай пока так, а там решим. Ты же добрая".
Последнюю фразу я переслушала дважды. Не потому, что не поняла. Потому что слишком хорошо поняла.
Добрая. Удобная для всех. И одна.
Я не ответила сразу. Села на кухне. Грей лежал у двери и уже не смотрел в коридор каждые пять минут. Только иногда поднимал голову на звонки лифта.
Потом я встала, достала телефон и набрала одно короткое сообщение: "Больше не пиши".
И всё.
На следующий день я купила новую миску. Не такую, как прежняя, а тяжёлую и устойчивую. Стальную, с резиновым ободком снизу, чтобы не скользила. Поставила её у стены ровно, по линии плитки. Налила воду. Насыпала тот корм, который ему можно.
Грей подошёл не сразу. Сначала посмотрел на меня. Потом на миску. Потом снова на меня.
"Ешь", сказала я. "Пора домой".
Он тихо стукнул хвостом по полу. Один раз.
И только тогда я впервые назвала его по имени, уже без чужого раздражения, без этого дурацкого "его".
"Грей".
На кухне всё ещё был едва заметный след на стене, если знать, куда смотреть. Но миска стояла ровно. И теперь уже на своём месте.