Сорок лет назад, 26 апреля 1986 года, взрыв на четвёртом энергоблоке Чернобыльской АЭС разделил жизнь сотен тысяч людей на «до» и «после». Советский Союз столкнулся с катастрофой, равной которой не знала история. В первой части нашего материала мы рассказывали о том, как работали ликвидаторы. Теперь, во второй части, основываясь на воспоминаниях очевидцев, врачей, военных и простых жителей, мы восстановим картину того, как спасали пострадавших, как проходила эвакуация и почему некоторые люди наотрез отказались покидать родные края, навсегда пропитанные невидимой угрозой.
Что творилось со здоровьем после взрыва
Непосредственно в момент взрыва погиб один человек — старший оператор главных циркуляционных насосов реакторного цеха №2 Валерий Ходемчук. Его тело так и не было найдено — оно навсегда осталось погребённым под бетонными обломками. Но для сотен других, кто находился на станции в ту ночь, этот момент стал началом мучительной борьбы за жизнь. Около 500 сотрудников ЧАЭС испытали на себе первые симптомы острого лучевого отравления, даже не подозревая об этом.
Рядом со станцией, в здании бывшего школьного лагеря «Сказочный», буквально за считанные часы развернули импровизированный госпиталь. Хирург медсанчасти №126 Татьяна Бонадысенко вспоминала: «Просто найти пострадавшего, вынести на себе, доставить в приёмный покой, вернуться и вновь повторить то же самое. Время остановилось: перед глазами лишь непрерывный поток больных. Все палаты терапевтического отделения превратились в палаты интенсивной терапии. Много сил и времени отнимала постоянная дезактивация». Этот врачебный подвиг усугублялся тем, что поначалу эвакуировать людей бросались на обычных городских машинах скорой помощи.
Врачи и водители «скорых», не имея ни защиты, ни точной информации, сами становились пациентами. Водитель Анатолий Винокур вспоминал: «Мы с фельдшером выехали на АЭС вместе с пожарными по первому сигналу тревоги. Нам тут же погрузили обгоревшего человека. Это был оператор Владимир Шашенок, который скончался в тот же день от ожогов и травмы позвоночника. Я потом ещё раз шесть ездил на станцию. Машину проверяли дозиметром. Стрелка прибора, указывающего уровень радиации, зашкаливала. Но не ездить за пострадавшими было нельзя».
Врач Валентин Белоконь, прибывший к реактору, чтобы помочь пожарным, вспоминал: «Поставил три наши машины так, чтобы всем было видно, где мы. До реактора оставалось метров 100. Часов в пять утра я почувствовал металлический привкус во рту, головную боль, тошноту. Всё понял и попросил разрешения уехать». Это был классический симптом лучевого поражения.
Пострадавшие практически в один голос описывали одни и те же симптомы: мучительная тошнота, раскалывающаяся голова, изнуряющий кашель и ужасная сухость слизистых — глаза и горло как будто высыхали изнутри. Александр Боровой, глава лаборатории по изучению проблем Чернобыля, в своей книге «Мой Чернобыль» описывал эти состояния: «В 1986 году те, кто побывал на блоке или даже рядом с блоком, начинали страшно кашлять. Практически все. Я помню, как много ночей спал в полусидячем положении и буквально выкашливал свои бронхи. И я был ещё далеко не самый тяжёлый. Один замечательный физик, очень скромный человек, просто пугал своим непрекращающимся кашлем. Лекарства никакие не помогали. Больших усилий стоило уговорить его уехать в Москву и помогать расчётами оттуда. Этим мы спасли ему жизнь. Теперь он российский академик».
В медицинских картах чаще всего фигурировали кровотечения и гнойные осложнения. Наиболее сложных пациентов — с тяжёлыми лучевыми симптомами или ожогами — лечили в Москве. Первый рейс с пострадавшими вылетел уже вечером 26 апреля. Зампредседателя горисполкома Припяти Александр Эсаулов, сопровождавший эвакуацию, вспоминал: «Мы везли 26 человек в красном междугородном «Икарусе». Я попросил, чтобы дали два автобуса, на случай поломки одного, и две «скорых» для особо тяжёлых. Просил через Киев не ехать, потому что наши парни в пижамах — зрелище было дикое. Но поехали почему-то через Крещатик». Окна автобуса были открыты, люди в больничной одежде смотрели на живую, ещё ничего не понимающую столицу Украины.
Однако пострадавших в Киеве поначалу «никто не ждал». Заведующий отделением киевской больницы №25 Александр Мостепан вспоминал: «Сообщение о прибытии больных мы получили около 16 часов. Но приехали они, когда уже стемнело. Стояли койки, врачи были, но никто не знал, с чем мы встретимся. Потом сказали, что автобусы четыре часа возили пострадавших по Киеву, и их нигде не принимали».
Несмотря на весь ужас, в Москве больных разместили в 6-й городской клинической больнице, где для них освободили несколько отделений. Замглавного инженера станции Анатолий Дятлов, сам получивший высокую дозу облучения и позже ставший одним из главных обвиняемых по делу об аварии, писал в своей книге: «В Москве автобусы подъехали прямо к самолёту — и сразу в больницу. Сначала меня положили в гинекологию, но родить никого не удалось, перевели в другое отделение. Только через полгода, 4 ноября, я выписался».
Тем временем в Киеве врачам помог случай. В Институте гематологии был уникальный аппарат — сепаратор крови, который позволял получать тромбоциты от донора и сразу переливать их больным. Окна палат заклеили, чтобы уличная пыль не проникала, купили калоши, чтобы персонал переобувался. Больные лежали в чёрных очках, потому что постоянно горели кварцевые лампы, и почти все облысели. Как вспоминал Мостепан, были пациенты, о которых думали, что они умрут, но в их больнице не умер ни один.
Острейшей проблемой стала дезактивация. Отмыть радиоактивную пыль с волос и тел пострадавших было практически невозможно. Пробовали хозяйственное мыло — ничего. Туалетное — ничего. Стиральный порошок — эффекта ноль. Волосы продолжали «фонить», пока их не остригли наголо. И только потом, как с горечью отмечали врачи, выяснилось, что существует специальный защитный порошок, достаточно провести им по коже — и радиация снимается. Но этот порошок стоял целым составом где-то на станции Янов, и до больниц его не довезли.
Проблемы испытывали не только ликвидаторы, но и обычные жители. В отсутствие чёткой информации люди начинали лечиться самостоятельно, и это часто заканчивалось плачевно. Журналисты Андрей Иллеш и Андрей Пральников, работавшие на месте катастрофы, описывали старушку, сидевшую на лавочке с ярко-жёлтым подбородком. Она пила чистый йод и закусывала кефиром, уверенная, что это безопасно. Вскоре киевские клиники наполнились не радиационными больными, а людьми с ожогами пищевода и отравлениями. В городе тогда родилась и горькая шутка, передающая дух времени: «На том свете встречаются двое. Один из Припяти, умер от радиации. Другой из Киева — умер от информации».
Кто и как помогал пострадавшим и ликвидаторам
Несмотря на весь ужас и панику, катастрофа сплотила людей. Власти действительно выделяли колоссальные ресурсы, обеспечивая больницы всеми необходимыми медикаментами. Но не менее ценным было простое человеческое участие.
Анатолий Дятлов, которого сложно заподозрить в сентиментальности, с теплотой вспоминал, как жители сёл, через которые везли работников станции, выходили на улицы и, «подперев ладонью щёку», смотрели на них с искренней жалостью в глазах. «Отзывчивый, душевный у нас народ, — писал он, — за что же на него и Чернобыль, и всё прочее, доводящее до ожесточения?»
В редакцию «Известий» со всего Союза шли посылки. Однажды принесли огромный пакет, переложенный мхом. Внутри, в отдельных пластиковых упаковках, лежали 22 маленьких пакета с корнем женьшеня. Сибирский садовод из Омска Борис Карпович Пушкин вместе с друзьями собрал их и отправил с запиской: «Передайте в ту больницу, где лечат пострадавших от радиации». Он не знал адреса, но верил, что так надо.
Помощь приходила даже из-за границы. В 1991 году на BBC вышел фильм о людях, работавших внутри саркофага («Укрытия»). В нём показали быт учёных, в том числе шутливый разговор о том, что спецодежды не хватает и даже носков порой нет. После премьеры в Курчатовский институт, где работал Александр Боровой, пришла лёгкая бандероль из Шотландии. Внутри, вложенные один в другой, лежали 10 пар прекрасно связанных вручную шерстяных носков. Пожилые супруги-пенсионеры написали, что посмотрели фильм, он им очень понравился, и они поняли, что русским учёным, работающим в холоде, просто необходимы носки. Жена связала их сама. Боровой, растроганный до глубины души, ввёл в своём отделе негласный орден — «пару носков из Шотландии» как высшую награду за профессионализм и человечность.
Как проходила эвакуация Припяти и окрестностей
Утро 26 апреля в Припяти началось с непонятной тревоги. Житель Припяти Евгений Орел, впоследствии написавший книгу «Чёрно-белый Чернобыль», вспоминал, как на подходе к автовокзалу заметил, что ни один автобус не выехал на маршрут. По улицам разъезжали поливальные машины, но вместо воды они извергали какой-то белый пенистый реагент. Милиционер на вокзале с лукавой улыбкой успокаивал всех: мол, не волнуйтесь, это проходят учения по гражданской обороне. Орел почти поверил, пока не увидел со стороны АЭС «неимоверные клубы чёрного дыма».
Удивительно, но город продолжал жить обычной жизнью. Работали школы (суббота была учебным днём), дети играли во дворах, в том числе в песочницах, которые так хорошо впитывают радиацию. Шла подготовка к детской спартакиаде. Люди ничего не знали.
Массовая эвакуация началась только 27 апреля, примерно через 36 часов после взрыва. Академик Валерий Легасов, сыгравший огромную роль в ликвидации последствий, позже записывал на диктофон свои размышления. Одну из записей удалось восстановить. «Обходили каждый дом, — говорил он, — расклеивали объявления. Но, как оказалось, не все были оповещены, потому что даже утром 27-го на улицах видели матерей с колясками». Сначала зону отчуждения определили в 15 километров, но, когда военные и учёные провели замеры, её пришлось расширить до 30 километров. Первый секретарь Киевского обкома партии Григорий Ревенко признавал: это была вынужденная и оправданная подстраховка.
Эта тишина была самой страшной. Инженер А. Сахаров, работавший в Припяти после эвакуации, описывал свои ощущения: «Совсем недавно оживлённый город опустел. На улицах — ни одного человека. Вечером и ночью — мёртвая тишина, слепые окна, как в фантастическом фильме». Корреспондент ТАСС Валерий Демидецкий сравнивал Припять с зоной из «Сталкера» Андрея Тарковского: «Красавец-город, где жили работники АЭС, напоминал зону отчуждения из фильма. Второпях оставленные дома, разбросанные детские игрушки, тысячи брошенных автомашин».
Одновременно с этим в стране шли первомайские демонстрации. Как позже объяснял Михаил Горбачёв, у руководства не было «полной картины случившегося». Продолжались и туристические поездки. Жительница Подмосковья Татьяна Федотова вспоминала, как 30 апреля они выехали на автобусную экскурсию в Белоруссию и Прибалтику и поняли, что проезжали мимо заражённых территорий. Их никто не предупредил и не отменил поездку.
Болезненной точкой стал вопрос имущества. Из 188 населённых пунктов 30-километровой зоны отселили около 120 тысяч человек. Вывозили и скот. Но самим людям разрешали брать только самое необходимое, жёстко проверяя вещи на «чистоту». Писатель и эколог Юрий Щербак, работавший в зоне, с болью описывал, как спустя два месяца после аварии людям разрешили ненадолго вернуться: «В спецодежде не по размеру, с неумело завязанными респираторами, они подходили к своим родным домам. Редко кто не начинал плакать. Надо было видеть, как из-за дрожи в руках они не могли открыть квартиру, как потом хватали первое, что попадалось под руку, со словами: «Измерь это». Надо было видеть глаза невесты, когда её свадебное платье оказалось «грязным». Надо было видеть состояние молодых супругов, когда в их общежитии оказалось разбито окно, и ничего из скромного имущества нельзя было взять».
Кто не покидал или вернулся в окрестности ЧАЭС
Но не все покинули родные края. Некоторые просто не захотели уезжать с земли, на которой родились и прожили всю жизнь. Александр Боровой описывал случай, когда его группа, работавшая в покинутой деревне, наткнулась на странную процессию. «Впереди старуха с кошкой на руках, а сзади ещё одна старуха и старик, которому она помогала идти. Мы остолбенели. По всем представлениям на многие километры вокруг простиралась безлюдная территория. «Откуда вы здесь?» — «Мы здесь родились», — ответил старик. «А военные ваши нас не нашли. Немцы в войну и то найти не могли. Большие были специалисты, с собаками искали и не нашли. Где уж солдатикам».
Люди прятались в землянках, возвращались в свои дома. Милиционеры, охранявшие зону, не столько боролись с мародёрами, сколько пытались предотвратить распространение загрязнения. Постепенно люди начали возвращаться не за вещами, а для жизни. В наши дни в самом Чернобыле постоянно проживают около 200 человек. А всего в зоне отчуждения могут находиться несколько тысяч людей, которых называют самосёлами.
Один из чернобыльских дозиметристов, Виктор Гайко, рассказывал, что уже в 1987 году много людей вернулось. Они жили в своих домах, держали скотину, ходили в лес и собирали там грибы. «Есть можно было всё, кроме клубники», — добавлял он. Этот простой бытовой факт говорит о непобедимой силе жизни и привычки, о том, что даже радиация не способна разорвать связь человека с родной землёй.
Эти воспоминания — не просто страницы истории. Это свидетельство того, как люди остаются людьми перед лицом невидимой угрозы, как чужое горе способно сплотить совершенно незнакомых людей и как трагедия, какой бы страшной она ни была, обнажает в ком-то эгоизм и трусость, а в ком-то — бесконечную силу духа и сострадания.
💬 Спасибо, что были с нами. Эта история — горькое напоминание о цене человеческих ошибок и о величии человеческой души. Что вы почувствовали, читая эти строки? Может быть, среди ваших родных есть те, кого коснулся Чернобыль? Делитесь в комментариях.