С верхней полки капала розовая жижа. Курица, которую Светлана вчера положила размораживаться, потекла прямо на банку со сметаной — холодильник опять сдал, морозилка отказывалась морозить вторую неделю.
— Серёж, — крикнула она в комнату. — Серёж, тут опять потоп.
Муж не отозвался. Из комнаты доносился голос комментатора — «Локомотив» проигрывал, и Сергей в такие моменты глох на оба уха.
Она достала тряпку, присела на корточки и начала вытирать. На холодильнике, под магнитом из Анапы пятилетней давности, лежала распечатка. Atlant XM-4625, объём 378 литров, морозилка снизу, No Frost, пятьдесят пять тысяч. Светлана откладывала на него с прошлого мая. Тысячу с зарплаты, тысячу с премии, иногда полторы — если получалось урвать смену сверху. Товароведом в «Магните» на Богдашке она работала уже одиннадцать лет, и за эти одиннадцать лет ни разу не позволила себе ничего такого, чтобы прямо для себя. Шуба — пять лет назад, и то ношеная, у соседки за восемь тысяч. Телефон — какой подарили на сорокалетие.
А холодильник — это было её. Прямо вот её-её.
— Завтра еду заказывать, — сказала она в пустоту коридора. — Слышишь, нет?
— Угу, — донеслось из комнаты.
Светлана выпрямилась, бросила тряпку в раковину и пошла ставить чайник.
Звонок в дверь раздался в шесть утра.
Светлана подскочила в кровати, потому что ей сразу подумалось — что-то с матерью. Мать жила в Самаре, восемьдесят два года, давление, и каждый ранний звонок отзывался у неё под рёбрами одинаково.
Она побежала к двери в халате, запахивая на ходу.
На пороге стояла Тамара Николаевна. Свекровь. С маленьким клетчатым чемоданом на колёсиках и пакетом из «Пятёрочки», в котором что-то звенело.
— Свет, — сказала она и улыбнулась так, будто извинялась. — Свет, я ненадолго. Ты не подумай.
— Тамара Николаевна, — Светлана отступила назад. — Вы… как? Вы откуда?
— С вокзала. На семёрке доехала.
— Семёрки в шесть не ходят.
— На такси, значит. Я уж не помню. Серёжа дома?
Сергей вышел в коридор в трусах и майке, сонный, и Светлана увидела по его лицу, что он не удивлён. Совсем не удивлён.
— Мам, — сказал он. — Проходи.
Светлана посмотрела на него, потом на свекровь, потом снова на него.
— Серёж.
— Потом, Свет. Потом.
Тамара Николаевна сняла плащ, и Светлана увидела, как она это делает — медленно, с правой рукой неловко, придерживая локоть. Под рукавом блузки, у запястья, темнело что-то жёлто-зелёное. Старый синяк. Уже сходящий.
— Я ж не насовсем, Свет, что ты, как чужая, — сказала свекровь и засмеялась. — На недельку. Серёжке помочь, внукам. Соскучилась.
Внукам было четырнадцать и одиннадцать. Помощь свекрови им не требовалась лет восемь как.
***
Светлана налила всем чаю и достала вафли. Тамара Николаевна сидела на табуретке у окна, держала кружку обеими руками и смотрела в неё.
— А Витя как? — спросила Светлана.
Свекровь дёрнулась, будто её кольнули.
— Витя? Витя нормально. Работает.
— Где сейчас?
— На стройке. У знакомого, на Безымянке.
Сергей поставил кружку на стол слишком резко. Светлана посмотрела на него, и он отвёл глаза.
Витя — это младший. Сорок один год, два развода, ни одного дня официальной работы. Когда Светлана выходила за Сергея, Вите было двадцать шесть, и он уже тогда жил у матери, ел у матери и брал у матери. Тамара Николаевна сорок лет проработала учительницей русского и литературы в школе номер двенадцать, в Самаре. Вышла на пенсию в шестьдесят, и Витя как-то очень быстро понял, что пенсия — это деньги, которые приходят каждый месяц, и за них ничего не надо делать.
— А чего без обратного билета? — спросила Светлана, доливая чай.
— Так я ж не знаю, на сколько. Как пойдёт.
— Тамара Николаевна.
— Свет, — сказал Сергей. — Ну что ты прицепилась с порога. Человек с дороги.
Свекровь поставила кружку и быстро посмотрела на сына. Светлана этот взгляд поймала и не поняла, что в нём — то ли благодарность, то ли испуг.
В прихожей зазвонил телефон. Не мобильный — городской, который они держали из-за домофона и привычки. Тамара Николаевна вздрогнула так, что чай выплеснулся ей на колени.
— Господи, — она схватилась за полотенце. — Прости, Свет, я неуклюжая стала.
Светлана пошла снять трубку. Это была реклама пластиковых окон. Она сказала «нет, спасибо» и повесила.
Когда вернулась на кухню, Тамара Николаевна вытирала колени, и руки у неё ходили ходуном.
***
Прошло три дня.
Свекровь готовила завтраки, провожала Никиту в школу, встречала Алёну. Полы мыла без напоминания. Бельё развешивала так, как Светлана сама не умела — будто по линеечке. На холодильнике появилась записка её аккуратным учительским почерком: «Свет, купила хлеб и масло. Сдачу положила в сахарницу. ТН».
Сахарница была пустая. То есть сахар был, а сдачи там не оказалось — Светлана проверила машинально, не из недоверия, а потому что искала мелочь на проезд.
Вечером, когда все легли, она зашла в комнату к свекрови — Тамара Николаевна спала на разложенном кресле в детской, потому что больше негде было. На спинке кресла висела её сумка. Светлана подошла, постояла, послушала, как ровно дышит свекровь, и тихо вышла.
Лезть в чужую сумку она не стала. Но утром, когда Тамара Николаевна вышла в магазин, Светлана зашла в детскую, открыла чемодан — он стоял у стены, нерасстёгнутый, как в первый день. Внутри была одна смена белья. Ночнушка. Тапочки. Упаковка корвалола. И всё.
Никаких вторых тапочек, никакой второй кофты, никакого зарядника от телефона. Тамара Николаевна заряжала телефон от зарядки сына — Светлана видела утром.
Человек, который приехал на недельку, так не собирается.
Человек, который убегал, — собирается.
***
— Серёж, — сказала она вечером, когда они легли. — Я с твоей матерью что-то не понимаю.
— Что не понимаешь.
— Она от Вити убежала?
Сергей долго молчал. Потом перевернулся на спину и сказал в потолок:
— Свет, ну что ты сразу в панику. Мама изменилась. Постарела. Хочет с внуками побыть. Холодильник твой никуда не денется, купим потом. Что ты накручиваешь.
— У неё синяк на руке.
— Она упала.
— Она тебе сказала, что упала?
— Свет.
— Серёжа. Она тебе сказала?
— Спи, — он повернулся к стене.
Светлана лежала и смотрела в темноту, и ей было не страшно даже, а как-то тоскливо. Она вспомнила, как пятнадцать лет назад, когда они с Сергеем только расписались, Тамара Николаевна сказала ей при первой встрече: «Сергей у меня один. Витю-то я родила, а Сергей — сама знаешь». Сергей не знал. Это была фраза для Светланы. Чтобы сразу всё понимала.
Светлана тогда поняла. И пятнадцать лет про эту фразу не забывала.
***
На четвёртый день Тамара Николаевна не вышла к завтраку.
Светлана постучала в детскую — тихо.
— Тамара Николаевна, всё нормально?
— Свет, я полежу. Голова.
Светлана зашла. Свекровь лежала на кресле, отвернувшись к стене, и плечи у неё мелко тряслись.
— Тамара Николаевна.
— Уйди, Свет. Уйди, прошу.
Светлана села на пол у кресла. Не на корточки — прямо на пол, по-турецки, как в общежитии когда-то. Молча. Подождала.
— У меня двадцать две тысячи пенсия, — сказала свекровь в стену. — С копейками. Я сорок лет в школе. Я отличник просвещения, у меня грамота от министерства, понимаешь.
— Понимаю.
— Он у меня сто двадцать тысяч вытащил. За полтора года. По чуть-чуть. То на права, то на адвоката, то жене бывшей алименты. Сначала просил, потом перестал. Просто заходил и говорил: мам, надо. Я давала, потому что — ну как не дать. Я ж мать.
Светлана сидела и не двигалась.
— Я отложила на похороны. Восемьдесят тысяч было. На отдельной книжке. Чтоб Серёжке потом не возиться, не собирать, у вас же дети, Алёнке скоро в шестой. Я книжку под клеёнкой держала, под клеёнкой на кухне. Он нашёл. Снял всё. Восемьдесят тысяч. На что — я даже не спросила.
— Тамара Николаевна.
— А в среду он пришёл. Я говорю — Витя, у меня нет. У меня правда нет, до пенсии неделя. А он… — она замолчала. — Он за руку взял. И сказал: мам, ну что ты в самом деле. Найди.
Светлана посмотрела на её запястье. На жёлто-зелёное, уже сходящее.
— Я к соседке убежала. Тёть Зине. У тёть Зины переночевала. Утром позвонила Серёже. Серёжа сказал — мам, приезжай. Я приехала.
— Серёжа знал?
Тамара Николаевна молчала.
— Серёжа знал про деньги? Про сто двадцать?
— Я ему говорила. Зимой ещё. Когда первый раз большую сумму взял. Сорок тысяч. Я ему позвонила, плакала. Серёжа сказал — мам, не давай больше, и всё. И трубку положил.
***
Светлана вышла на кухню. Сергей сидел и пил кофе — субботнее утро, он никуда не торопился.
— Ты знал.
— Что знал.
— Про Витю. Про деньги. Про всё.
Сергей поставил чашку.
— Свет.
— Ты знал, что он у неё деньги вытаскивает. Полтора года знал. И мне не сказал.
— А что бы это изменило?
Светлана посмотрела на него и поняла, что не знает этого человека. То есть знает — лицо, привычки, как он чихает, как храпит, как режет хлеб — горбушку себе всегда. А кого-то главного в нём не знает.
— Серёж. Она в среду от него убежала. Он её за руку схватил. У неё синяк.
— Я с ним разговаривал. Сто раз разговаривал. Свет, ты не понимаешь, это же Витя. С ним невозможно. Орать? Драться? Я что, в полицию на брата пойду?
— А она сорок лет в школе. И у неё на похороны деньги отложены были.
— Я тебе говорил — купим холодильник, сэкономим, отдам ей долг постепенно. Я что, отказывался?
— Когда ты мне это говорил.
Сергей открыл рот и закрыл.
— Когда ты мне это говорил, Серёж? Ты мне про Витю вообще ни слова не сказал. Ты мне сказал — мама хочет с внуками побыть. Ты мне врал, получается.
— Я не врал. Я не хотел тебя расстраивать. У тебя работа, дети, ты на холодильник копишь.
— Я. На холодильник. Копила.
Светлана засмеялась. Не зло — устало.
— Серёж. Ты хоть слышишь себя.
***
Дальше пошли странные дни.
Светлана позвонила в Самару тёте Зине-соседке. Тётя Зина рассказала всё, что знала, и ещё то, чего не знала — потому что в подъезде слышали. Витя приходил пьяный. Витя приходил трезвый. Витя один раз сломал дверь в комнату, когда Тамара Николаевна закрылась. Соседи вызывали полицию — полиция приезжала, разговаривала и уезжала. Тамара Николаевна заявление не писала.
— Светочка, — сказала тётя Зина. — Ты Тамару не отпускай. Он же её прибьёт. Он же ненормальный, он в детстве на учёте в инспекции состоял, она мне сама говорила.
Светлана положила трубку и пошла в детскую. Тамара Николаевна сидела с Алёной, и они вместе разбирали какие-то старые фотографии — Алёна притащила альбом со шкафа. На одной фотографии Тамара Николаевна, молодая, у школьной доски, в строгом костюме, и за ней — мел, формула какая-то, и пятый «Б» в первом ряду таращится в объектив.
— Бабуль, а это ты?
— Это я, Алёночка. В семьдесят восьмом году.
— А ты красивая была.
— Я и сейчас ничего, — Тамара Николаевна улыбнулась, и Светлана увидела эту улыбку в первый раз за пятнадцать лет. То есть улыбку видела часто. А вот эту — в первый раз.
Никита сидел на полу у бабушкиных ног и листал журнал «Мурзилка» семьдесят шестого года.
— Бабуль, ты тут останешься?
Тамара Николаевна посмотрела на Светлану. Светлана стояла в дверях и поняла, что вопрос — не Никиты. Вопрос — её.
— Останется, — сказала Светлана. — Сколько надо.
Никита кивнул, как будто иначе и быть не могло, и снова уткнулся в «Мурзилку».
***
Вечером Светлана достала с холодильника распечатку Atlant. Положила перед собой. Посмотрела. Пятьдесят пять тысяч.
У неё было накоплено сорок восемь. Семь оставалось.
Тамаре Николаевне нужно было: оформить заявление в полицию (она сначала отказывалась, потом согласилась), нанять юриста для расписки на возврат денег (Витя на расписку не подпишется, но юрист сказал — попробовать через мировое), поменять замки в самарской квартире, переоформить пенсию на карту, чтобы Витя не лез в почтовое отделение, где её знали в лицо. Получалось примерно пятьдесят тысяч на всё про всё, плюс билет туда и обратно для Сергея, который должен был с матерью съездить.
Светлана сидела на кухне с калькулятором и считала.
Зашёл Сергей.
— Что считаешь.
— Считаю, сколько на маму твою надо.
Он сел напротив.
— Свет. Не надо.
— Чего не надо.
— Не надо холодильник трогать. Я возьму кредит. Я разберусь.
— Ты полтора года разбирался.
— Свет.
— Серёж. Я тебе сейчас одну вещь скажу, ты послушай.
Она сложила распечатку пополам. Потом ещё пополам. Потом ещё.
— Я этот холодильник год копила. Я каждый раз, когда мимо него в «М-Видео» проходила, останавливалась и смотрела. Я уже знала, какую полку под ягоды, какую под мясо. Я куличей хотела на Пасху печь, четыре штуки, и чтоб все в морозилку влезли, до Радоницы хранить. Я не дура, Серёж, я понимаю, что это холодильник, что это железяка. Но это моё было. Один раз за пятнадцать лет — моё.
Сергей смотрел на стол.
— Я отдаю эти деньги на твою маму. Не потому что я добрая. И не потому что я её полюбила вдруг. Я её, может, и не полюбила, я не знаю, мне разобраться надо. Я отдаю, потому что иначе я в зеркало смотреть не смогу. У неё синяк на руке, Серёж. У неё на похороны деньги унесли. Какой холодильник.
— Свет.
— Я не закончила. Я отдаю. Но ты — ты теперь делаешь так, как я скажу. Ты едешь с ней в Самару. Ты пишешь заявление на брата. Сам. Своей рукой. Если ты скажешь, что не пойдёшь на брата в полицию — ты с этой кухни выйдешь и больше не вернёшься. Я серьёзно говорю, Серёж. Я тебя пятнадцать лет любила. А последнюю неделю — разлюбливаю. Каждый день по чуть-чуть.
Сергей долго молчал.
— Свет, ты чего.
— Я ничего. Ты решай.
***
Сергей поехал. Через два дня. Взял отпуск за свой счёт.
Заявление написал. Витя был в шоке, Витя кричал по телефону, Витя обещал, что Серёжку «закопает». Сергей послушал и положил трубку. Замки поменяли. Пенсию переоформили на карту, карту Тамара Николаевна теперь держала в кошельке, кошелёк — у Светланы в комоде, в ящике с бельём.
Куличи Светлана пекла в старом «Атланте». Получилось три, не четыре — на четвёртый места не хватило. Один кулич отнесли соседке тёте Гале, один съели, один Тамара Николаевна отвезла на кладбище к мужу, в Самару, она ездила одна, и Светлана её не отговаривала, только сунула в сумку запасной телефон с симкой и зарядник. И велела звонить два раза в день.
Тамара Николаевна звонила.
В мае она сказала, что хочет вернуться домой. Витя уехал куда-то в Кемерово, к женщине, и в Самаре его пока не было. Светлана сказала — Тамара Николаевна, оставайтесь. Свекровь покачала головой.
— Свет, я у вас, как кость в горле. Я ж вижу. Серёжа на меня смотрит, как на чужую.
— Серёжа на меня так же смотрит.
Тамара Николаевна посмотрела на неё, и Светлана увидела, что свекровь поняла. Поняла без слов, всё разом.
— Свет.
— Я не знаю, Тамара Николаевна. Я ничего пока не знаю.
***
Свекровь уехала в конце мая. Сергей довёз её до Самары, помог занести вещи, проверил замки и вернулся вечером.
Сел на кухне. Светлана резала редиску на окрошку.
— Свет.
— Что.
— Ты меня прости.
Светлана не ответила. Дорезала редиску, ссыпала в миску, взяла яйцо.
— Свет, ну скажи что-нибудь.
— Я тебе всё сказала, Серёж. Месяц назад.
— Ты со мной не разговариваешь.
— Я с тобой разговариваю. Вот, разговариваю.
Он смотрел, как она режет яйцо. Яйцо крошилось.
— Холодильник, — сказал он. — Я к зарплате премию выбью. Я обещаю. К июлю купим.
Светлана положила нож.
— Серёж. Ты понимаешь, что дело не в холодильнике.
— А в чём.
— В том, что ты полтора года знал. И молчал. В том, что мама твоя у тёти Зины ночевала. В том, что я тебе не нужна была там, где трудно. Тебе со мной хорошо, когда борщ и футбол. А когда мама — ты меня не позвал. Ты от меня прятал. Холодильник я переживу, Серёж. А вот это — я не знаю.
Он сидел и смотрел на свои руки.
— Что мне делать, Свет.
— Не знаю. Я тоже не знаю.
Она домыла редиску, сполоснула руки, вытерла их об полотенце. На холодильнике под магнитом из Анапы больше не было распечатки. Светлана сняла её ещё в апреле, сложила и убрала в ящик, к свидетельствам о рождении детей и старому загранпаспорту. Не выбросила. Просто убрала.
Старый «Атлант» гудел в углу. Морозилка снова потекла — Светлана подставила тряпку, тряпка набухала, она её отжимала в раковину и ставила обратно.
— Серёж.
— А?
— Сходи мусор вынеси.
Он встал и пошёл выносить мусор. Светлана достала миску, налила кефир, размешала. Окрошка получалась густая, как она любила.