40 лет назад произошла одна из самых страшных ядерных катастроф планеты. Чернобыльская. Суммарная активность выброшенных изотопов достигла примерно 50 миллионов кюри — это в 30–40 раз превышает уровень радиации после атомной бомбардировки Хиросимы.
Так получилось, что я имею отношение не только к ядерной аварии на "Маяке", но и к этой катастрофе. В Гомеле, одном из наиболее пострадавших регионов, жили мои родственики. И 28 апреля мы с трехлетней дочерью прилетели к ним на майские праздники. И ходили на первомайскую демонстрацию. Было тепло. Дочка собирала одуванчики у дороги...
Полный распад последнего радиоактивного элемента на загрязнённых территориях (плутония-239) до состояния природного материала произойдёт в 26486 году (через 24500 лет после аварии).
Позже я написала этот рассказ "Александр и Александра". Собрала почти все изданные книги, смотрела фильмы. И спустя 40 лет боль не утихает.
«Третий ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя ей звезда «полынь»; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки».
Откровение св. Иоанна Богослова.
Поезд, мягко покачиваясь и словно приседая на стыках рельсов, как большой неведомый зверь, тяжёлой лапой раздвигающий вековые дубы и ели, мчался сквозь лес. Мы с сыном были в купе одни. В этом направлении ехали немногие, да и летние каникулы ещё не начались.
Но на очередной станции дверь дёрнулась, плавно отъехала в сторону, и в купе вошла молодая худенькая женщина. Она тихо поздоровалась, задвинула под стол небольшую сумку, присела на свободное место и, устало откинувшись на сиденье, закрыла глаза. Я прикрикнула на расшалившегося сына:
— Угомонись, Саня! Видишь, тётя устала, не мешай ей отдыхать!
— А ты, оказывается, мой тёзка, — женщина улыбнулась. — Ничего, он мне не мешает…
— Ехать, наверное, ему уже надоело… — повернулась она ко мне. — Далеко вам?
— До Нежина. А там пересадка — к моей сестре едем, в Белоруссию, — охотно откликнулась я.
Дорога и вправду была довольно долгой, и шустрый мой сынишка, успев переделать все запланированные «на поезд» дела — и порисовать, и почитать, и полежать на верхней полке, и поглазеть в окно — откровенно скучал и развлекался тем, что лазил по «второму этажу» и соскакивал оттуда мне на колени. Я обрадовалась попутчице и возможности поговорить. Такие дорожные знакомства, как правило, ни к чему не обязывают, ничем не обременяют, лишь оставляют ощущение лёгкого нечаянного прикосновения к чужой судьбе, очередная глава которой пишется именно в этот момент и в этом месте.
— Меня зовут Люся. А вас, как я поняла, Александра?
— Можно просто Саша, — женщина сняла берет, и я с ужасом увидела, что она совершенно седая. От внимательно взгляда соседки не укрылось моё откровенное изумление, поспешно спрятанное за тихим: «Извините…», на что та, мягко улыбнувшись, произнесла:
— Ничего, я уже привыкла, почти все так реагируют…
И, словно закрывая тему, спросила:
— То место, куда вы едете, сильно пострадало от аварии?
В конце восьмидесятых на Украине и в Белоруссии никому не надо было дополнительно объяснять, от какой именно аварии. Да и в России, где я жила последние годы с мужем-военным и сынишкой, жизнь словно разделилась не просто на эпохи, эры, культуры, религии, общественно-политические формации, она разделилась на дочернобыльскую жизнь и после. До. И — после.
— «Гробовые» платят, — ответила я, — а переселять вроде не собираются. Да и не говорит никто ничего толком. Мы как раз в те дни в гости к сестре приехали, на 1 мая. Помните, чуть ли не йод живьем пили, форточки все задраили, полы в доме мыли каждые полчаса… Вот и вся профилактика.
— Помню… — Александра отвернулась к окну и словно застыла. — Хорошо помню. Ясное небо. Белоснежные облака. Тепло. Даже странно, как тепло…
— Вот-вот, — подхватила я, — просто жара была. И верить-то не хотелось, что произошло что-то непоправимое, ужасное. Все вышли на первомайскую демонстрацию, хотя в газетах потом писали, что в нашем городе её отменили. Как же отменили, когда я сама ходила туда вместе с сестрой и её детьми!
… В детстве летние каникулы я проводила в Житомирской области, у бабушки. Потом уже, став старше, выйдя замуж и объездив с мужем полстраны, я так и не нашла места краше и душевнее, чем бабушкино село. Река с тяжелыми, бурыми гранитными валунами, старая каменная мельница, синий лес на горизонте и на холме — голубые, ясные, как детские сердца, купола церквушки, где меня крестили. И тишина. Кажется, будто вечность стекает с верхушек тополей и наполняет собой все живое в этой первозданной красоте. Как там у Батюшкова… «У времени примерзли крылья…» И в те редкие дни, когда мне удавалось приехать в родное село, я прибегала на свое любимое место — мост через реку с хрустальным именем Роставица — и с изумлением думала: «Неужели я снова здесь стою, и не было этих долгих лет разлуки?» Ощущая себя вновь маленькой девочкой, я еле сдерживала рыдания от переполнявших меня неясных, каких-то непонятных чувств слияния с этим местом, с этой рекой, с этой церквушкой, в блестящем солнечном кресте которой как будто была заключена вся моя жизнь.
Теперь эта земля была заражена радиоактивным йодом и цезием. И еще не весть чем, не менее непонятным простому человеку. Хотя официальная медицина и чиновники от науки тогда чуть ли не хором утверждали, что ничего страшного не произошло, никакой опасности для людей нет и всем нужно только одно: успокоиться и вести «нормальный образ жизни». Вначале никто ничего не понимал и не хотел верить в какую-то мифическую, невидимую глазом, опасность. Только когда просочились слухи о первых людях, пораженных радиацией, тушивших пожар на четвертом, взорвавшемся, блоке, о том, как страшно они умирали, только тогда пришло осознание того, что случилась настоящая беда…
После 1 мая слухи стали нарастать быстрее снежного кома. В газетах, по радио — одно, люди, которые приезжали «оттуда», говорили совсем другое. В железнодорожных и авиакассах Киева и Гомеля распродали все билеты на ближайший месяц. Взвинченные, напуганные неизвестностью люди штурмом брали вокзалы и поезда. Ехали куда-нибудь. Лишь бы подальше от Чернобыля.
…Всё это вспомнилось мне так ясно и отчетливо, будто происходило вчера. В тот приезд на родину я была уже беременной, Санька родился через несколько месяцев, раньше срока, слабый и анемичный. Спасло его только прямое переливание крови. До самых последних своих дней я не забуду крохотное синеватое тельце сына, распластанное в специальном кювезе, а вокруг — трубки и провода, провода…
Словно подслушав мои мысли, попутчица тяжело вздохнула и, погладив Саньку по голове, спросила:
— Сколько тебе лет, тёзка? — и услышав ответ, тихо проговорила:
— Это ты сразу после родился…
Я никогда никому не жаловалась на терзающие меня проблемы, и как улитка, тихо уползающая в свою раковину при опасности, мгновенно замыкалась в себе, если неосторожным словом кто-то касался самого запретного: здоровья моего единственного ребенка. И потому так удивительно и неожиданно для меня самой прозвучали мои же собственные слова:
— Вы бы знали, как я устала. Из больниц почти не вылезаем… То одну болячку найдут, то другую обнаружат. Вот и не работаю нигде, какая мне с ним работа…
Потом, словно спохватившись, я добавила:
— Да не люблю об этом говорить — живем, как все, радуемся, что день прожит, а далеко сегодня загадывать не стоит, всё равно из этого ничего не выйдет… А у вас дети есть?
Женщина побледнела, снова отвернулась к окну и я, кляня себя за идиотский оптимизм и поминая недобрым словом вагонную скуку, вытягивающую порой из попутчиков самое сокровенное, пробормотала:
— Простите, я только…
— Детей у меня нет. Пока… — Александра спокойно и доброжелательно смотрела на меня. — И муж мой погиб, там, в Чернобыле.
…Их звали одинаково: её Александра и его — Александр. Не так уж часто такое бывает. А вот у них — случилось. И это неординарное начало, как им казалось, предвещало и жизнь необычную, через край плещущую счастьем.
Он не любил долгих сборов и не менял своих решений. Приучила служба. Пришёл домой с дежурства, повесил на гвоздик фуражку и улыбнулся: «Махнем, Сань, к моим?» Пока Александра хлопотала — в гости ведь к свекрови ехать — выкатил во двор мотоцикл, на котором гонял с детства, еще отцовский. Любил повторять шутливо: «Главное в наше время — угнаться за временем. А «Ява» — самая быстрая машина на свете». Таким он и останется в её памяти — статным, красивым, жизнелюбивым. «Держитесь ближе к жизни, ребята», — эта поговорка была его любимой…
Через два дня её муж одним из первых ступит на охваченную пламенем площадку четвертого блока. Иногда Александра думала — если б можно было тогда предупредить их об опасности, оградить, была бы её воля! Но не исправить сегодня того, что случилось вчера. А случись чудо, успей их кто-то предупредить, послушались бы они совета? Вернулись бы? Возможность-то такая была — отступить. Но только они остались, как были поставлены, на своих местах. Не ведали они ещё тогда, что огонь был не самым страшным врагом. Тот, другой, невидимый глазу, был коварней. Радиация.
Сколько ни спрашивали у Александра потом, о чём он думал там, на крыше, ничего конкретного он ответить не мог. А держался все три часа, пока не загасили огонь в машинном отделении. Он не помнил, как прибыла подмога, как дошёл до лестницы, спустился вниз, и как подхватили его чьи-то руки. Первое, что спросил, придя в сознание: «Как там?» Ему ответили: «Затушили».
— Там был кипящий битум, — Александра на секунду прикрыла глаза, будто отгоняя жуткое зрелище горящего с треском и удушливым дымом покрытия. — Он прожигал сапоги, брызгал на одежду, въедался в кожу. Люди слабели, их уносили от огня. А Саня всё держался, над самым реактором…
Я, прижимая к себе затихшего сына, судорожно вздохнула и слизнула языком соленую каплю, скатившуюся к губам.
— Саш, вам тяжело вспоминать, может быть…
— Он умер, Люся, у меня на руках, через пятнадцать дней после той проклятой ночи. Это было так страшно — руки, ноги целы, а человек словно заживо гниёт. Перед смертью он, откашливаясь, выплевывал куски лёгкого…
Санька, вдруг заревев густым басом, задергал меня за рукав.
— Мамочка, а я не умру? А ты не умрешь?
— Господи, не надо бы при ребенке, — Александра испуганно прикрыла ладонью рот.
— Надо! — Я утерла ему нос и жестко повторила:
— Надо! Пусть всю жизнь помнит, как эти ребята… как они, молодые…
И вдруг сама заревела и, закрывая руками лицо, уткнулась в мягкую, фланелевую, такую родную спину сына.
— Я… я просто представила, на минуту, что Саня мой вырастет, а вдруг… Нет, не отдам, не пущу… И войны больше не будет, правда же?
Я, как маленькая зарёванная девочка, всхлипывающая от обиды и несправедливости, жалея и себя и сидевшую напротив меня молодую поседевшую женщину, словно оторвалась от реальности, как душа после смерти отрывается от тела, и поняв, что мне не смириться с ужасной и страшной действительностью, подступающей ежечасно со всех сторон, не уберечь себя и своих близких от неведомых, непредсказуемых катаклизмов, только и смогла, как заклинание, повторять:
— Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Ведь правда, Саша, и у вас тоже всё будет хорошо!
— Конечно, конечно, Люся, — Александра теплой ладонью накрыла мои мокрые, вздрагивающие руки. – У меня… У меня тоже все будет хорошо…
После Саниной смерти она из Припяти уехала, как ни уговаривали её родственники. Работала учительницей в маленьком волжском городке, приютили старые знакомые. А через несколько лет, когда Саня стал реже сниться, вдруг углядела в толпе родителей, провожавших в школу своих первоклассников, молодого черноглазого красавца. Она всё оглядывалась, когда вела своих первачков в класс, не ушёл ли мужчина, не привиделся ли ей, как мираж в пустыне после долгих дней изнурительного одинокого пути. Он не ушёл, приветливо улыбался и махал рукой, как потом оказалось, племяннице-первоклашке.
Несколько ночей рыдала Александра в подушку, а потом, в одночасье решившись, словно в ледяную воду прыгнув, передала ему записку через племянницу, где просила, чтобы пришёл к ней в класс: помочь что-то прибить или повесить, уже и сама не помнила, что же она там сочинила. Он пришёл. И остался.
Они встречались таких долгих и таких коротких полгода. А потом… Потом он забежал почти под утро, разбудил её громким стуком в окно покосившейся хибарки, комнату в которой ей удалось задешево снять у доживавшей свой век одинокой старухи, и с порога, тяжело и отрывисто обняв, глухо обронил:
— Всё, Саня, прости, мне нужно ехать домой. Здесь мы свою работу закончили, теперь дальше рванем — у военных строителей, сама знаешь, судьба такая. Заскочу только к своим, в Саратов. Ведь у меня, Саня, жена есть. И дочка. И звать её как тебя, Александрой.
— Сколько ей лет? — только и спросила тогда она, чувствуя, как падает, рушиться вечная, казалось, стена, выстроенная ею из обломков былого счастья, стена, за которой она пряталась последние полгода. Обломки падали, засыпая её с головой, и стало трудно, невозможно дышать.
— Да вот, 9 мая пять исполнится, — он ещё что-то говорил ей, но Александра ничего больше не слышала — стена погребла её под собой. Ровно пять лет назад, 9 мая, не стало её мужа… Она в тот же день собрала свои вещи и выехала на Украину к свекрови. О том, что беременна, не сказала никому.
Поезд всё отстукивал свою дорожную песенку, под её уютную, нескончаемую мелодию в купе спал вихрастый смешной мальчишка, а мы, две женщины, две случайные попутчицы, обнявшись, сидели молча в темноте, и каждая думала о своём, но мысли наши возвращались к одному: «Всё будет хорошо».