Цецен Балакаев
МОСТ, КОТОРЫЙ ТЫ НЕ ВЗОРВЕШЬ
Пьеса в двух действиях
Репортаж с гражданской войны в Испании, написанный кровью на газетной бумаге
Памяти воинов-интернационалистов
Действующие лица:
ЧЕЛОВЕК – Эрнест Хемингуэй, 38 лет. Бывший репортёр, охотник на львов, алкоголик, трус и герой. Глаза – как две проржавевшие гильзы
РОБЕРТ ДЖОРДАН – его альтер эго. Молодой преподаватель испанского языка из Монтаны. Педантичен. Боится смерти сильнее, чем сам Хемингуэй
МАРИЯ – голос. Девочка с обритой головой, которую изнасиловали фалангисты. В романе она – спасение. В пьесе – совесть
ПАБЛО – трус. Саботажник. Он же – Алкоголь. Он же – Страх
ПИЛАР – плоть земли. Оракул. Грязь и правда
СМЕРТЬ – приходит дважды. Сначала за Джорданом, потом за Эрнестом
Действие происходит одновременно в двух временах: в Испании 1937 года и на чистом листе, где Хемингуэй пишет «По ком звонит колокол».
Действие первое. Гостиница «Амбассадор», Мадрид
Гостиничный номер. Снаряды падают через каждые тридцать секунд. На сцене – печатная машинка, которая стреляет, когда нажимаешь на клавишу. ХЕМИНГУЭЙ сидит. Перед ним бутылка «Absinthe». Он трясётся. Нет. Он делает вид, что замёрз. На самом деле он боится.
ХЕМИНГУЭЙ (печатает, затем перечитывает вслух): «Он лежал на лесной подстилке, лицом вниз, и не шевелился...» Чушь. Собачья чушь. На войне никто не лежит лицом вниз. На войне все смотрят вверх, потому что оттуда прилетает смерть. (Открывает бутылку.) Писатели – они как те самые пунктуальные немцы. Любят порядок. А я пишу про хаос.
Входит РОБЕРТ ДЖОРДАН. Он мокрый. Пахнет динамитом и полынью.
ДЖОРДАН: Ты звал меня, папа?
ХЕМИНГУЭЙ: Я тебя не звал. Я тебя придумал. Слушай, детка. У тебя есть мост. Чёртова стальная арка в горах Сеговии. И четыре дня до наступления. Ты должен его взорвать.
ДЖОРДАН: Знаю. А знаешь, что самое смешное? Мой предшественник, Кашкын... Он подорвался на своей же мине. Как ты думаешь, Хемингуэй, это метафора?
ХЕМИНГУЭЙ: Нет, Роберт. Это фактура. Метафоры – для слабаков на Парк-авеню. Я плачу тебе настоящими словами: свинец, взрывчатка, рвота от запаха смерти.
ДЖОРДАН: Ты когда-нибудь убивал?
ХЕМИНГУЭЙ (на секунду замирает): Я репортёр. Я снимаю шкуру. Потом я пришиваю её к страницам. Иди к чёрту.
ДЖОРДАН: Нет, ты. Ты пошлёшь меня подыхать на этих страницах, а сам заляжешь в отеле с бутылкой и журналистским блокнотом. Правда?
Тишина. Снаряд разрывается так близко, что осыпается штукатурка. Хемингуэй отскакивает. Джордан остаётся стоять.
ХЕМИНГУЭЙ: Я воюю. Я снял документалку «Испанская земля». Я пью абсент с командирами бригады. Я...
ДЖОРДАН: Ты боишься пули так же, как боялся твой отец. Он застрелился, когда ты не приехал его навестить. Ты носишь его нос в своем лице. И ты вложил этот страх в меня. Спасибо.
На сцену выходит ПАБЛО. Он в грязном пончо. Он говорит медленно, как пьяный удав.
ПАБЛО: Это я убил наших товарищей. Это я спустил взрывчатку в пропасть. Потому что победа – это иллюзия. Иллюзия, которую продают вам, американцам, за звонкую монету.
ХЕМИНГУЭЙ: Заткнись, Пабло. Ты – дерьмо. Ты – предатель.
ПАБЛО: А ты – кто? Ты приезжаешь на войну, как в командировку. Мы здесь умираем по-настоящему. А ты просто пишешь слово «смерть», и тебе кажется, что ты храбр.
Входит ПИЛАР. От неё пахнет чесноком, порохом и древними животными инстинктами.
ПИЛАР: Не ругайтесь, петухи. Роберт, иди сюда. Я погадаю тебе на руке.
ДЖОРДАН: Я не верю в карты.
ПИЛАР: А ты поверь в землю. Эта земля уже ела твои кишки. Просто пока они внутри. (Берёт его за руку.) Я вижу... сосны. Рассвет. И пулемёт. Ты будешь лежать ногами вниз по склону.
ДЖОРДАН: А Мария? Сколько времени у нас есть?
ПИЛАР: Одна ночь. Потом – война. Война не терпит сантиментов, детка.
Включается свет. Появляется МАРИЯ. Она не говорит. Она просто стоит. Обритая наголо, в мужской робе. Она – единственное, ради чего стоит жить. И поэтому ХЕМИНГУЭЙ смотрит на неё с отвращением и любовью.
ХЕМИНГУЭЙ (шёпотом, хрипло): Я выдумал тебя, потому что в реальной Испании я увидел одну девушку. Ей выбрили голову и пустили по деревне на осле. Я ничего не мог сделать. Я просто записал это в блокнот. Ясно? Я – репортёр. Я бессилен. Поэтому я дам тебе Роберта, и пусть он умрёт, но умрёт красиво.
МАРИЯ: Ты боишься, что умрёшь не красиво?
ХЕМИНГУЭЙ: Я боюсь, что умру не дописав. Каждое утро я проверяю во рту – нет ли металлического привкуса. Привкуса смерти. Он подходит ко мне, когда я бреюсь.
Действие второе. Финал. Гора
Рассвет. Роберт Джордан лежит в соснах. Роберт ранен в ногу. Перебита бедренная артерия. Кровь уходит в землю. Рядом – карабин. Внизу – дорога, по которой пойдут фашисты.
ДЖОРДАН (в зал, спокойно, как лекцию): Я сделал всё. Мост взорван. Мария уехала. Мне нужно продержаться час. Час, чтобы прикрыть их. (Пауза.) Хемингуэй, сукин сын. Ты оставил меня здесь одного умирать. Где твои честные глаголы? Где твоя «храбрость»?
На сцене появляется ХЕМИНГУЭЙ. Он сидит за машинкой в Мадриде. Перед ним гора исписанной бумаги. Он плачет. Грязно, по-мужски, без звука.
ХЕМИНГУЭЙ: Я не могу придумать другого финала. Если бы я спас тебя, это была бы ложь. А ложь на войне стоит жизни. Точно так же, как трусость.
ДЖОРДАН: Значит, я умираю ради абзаца?
ХЕМИНГУЭЙ: Ты умираешь ради правды. «Человек не для того создан, чтобы терпеть поражения…» – помнишь? Это я написал про тебя. Через пять лет после этой войны я всажу себе дробь в голову. Ты умрешь сейчас, я – в шестьдесят первом. Но наши смерти пахнут одинаково – порохом и виски.
ДЖОРДАН: А Мария?
ХЕМИНГУЭЙ: Она выживет. Она родит ребенка. Она никогда тебя не забудет. А потом состарится и умрёт от тоски по тебе. Это и называется эпохальный роман, детка.
Звук мотора. Внизу появляется грузовик с фашистами. Джордан поднимает карабин. Хемингуэй встаёт из-за стола и подходит к краю сцены. Они – одно лицо.
ДЖОРДАН: Нога болит так, что хочется выть. Но я не буду выть.
ХЕМИНГУЭЙ: Нажми на курок.
ДЖОРДАН: По ком звонит колокол? Он звонит по мне.
ХЕМИНГУЭЙ: Нет. Он звонит по каждому, кто прочитает эту книгу.
Джордан стреляет в воздух, предупреждая партизан. Ответная очередь из пулемёта. Длинная. Холодная.
Роберт Джордан падает лицом в сосновую подстилку. Кровь пропитывает страницы рукописи.
Хемингуэй закрывает глаза. Кричит. Одним звуком. Как раненый зверь.
ХЕМИНГУЭЙ: Коррида продолжается! (Затем шёпотом.) Прощай, Роберт.
Он садится печатать последнюю фразу. Медленно. По одной букве. Каждая буква – как осколок.
ХЕМИНГУЭЙ (закадровый голос): «Он подождал, пока все перейдут мост, а потом, опершись на локоть, приладил край сосновой шишки к прицелу и, когда кромка плеча офицера поравнялась с этой шишкой, нажал на спусковой крючок… Сердце билось упруго, как у младенца. Земля уходила из-под него. Он всё ещё чувствовал губами привкус лесной земляники, которую они ели…»
Занавес падает. Но вы слышите звон. Не колокола. Гильзы, падающие на пол.
ХЕМИНГУЭЙ (закадровый голос): «Каждое слово – как пуля. Летящая именно в тебя, пока ты читаешь. Потому что война не заканчивается. Она только меняет калибр».
КОНЕЦ.
Общая продолжительность: 80 минут (1 час 20 минут).
---
Послесловие автора
Пьеса «Мост, который ты не взорвёшь» написана в день читки пьесы «Тем самым летом в Чулимске» в Культурном центре Александра Вампилова в Иркутске. Во время читки.
Потому что – мир Вампилова противоположен миру Хемингуэя.
Потому что писали они – по-разному, в разных мирах, для разных читателей.
Потому что в Вампилове – правда, а у Хемингуэя – видимость.
Потому что не тот идол, кого хвалят и издают миллионами в России и Америке.
Оба – пили. Но Саша от безысходности, в поисках света. А Хемингуэй – от того, что за роман ему платили – построчно.
Роман «По ком звонит колокол» хорош, спору нет. Перечитал многократно.
Мост в горах Сеговии не стоит старого палисадника в Чулимске.
Жду дружных воплей псевдо-патриотов, особенно писателей. Пишите в комментариях.
© Цецен Балакаев
25 апреля 2026 года
Санкт-Петербург