Когда мама сказала, что я еду к бабушке в деревню, я думал, меня ждут горы пирожков и умиляющие котики, которые просятся на ручки. Я даже воображал, как буду доить корову в пижаме, как в мультике.
Реальность оказалась страшнее фильма приключений.
Бабушкина деревня была прекрасна: пахло клубникой, травой и свободой. Я уже приготовился покорять местных кур, как вдруг…
ОНО появилось.
Из-за угла сарая вышел петух. Но это был не просто петух. Это был пернатый Годзилла, челюсти Ти-Рекса и характер моего воспитателя в садике, которого я боялся больше всего на свете. Грудью этот бандит напоминал накачанного бодибилдера в красных «перьях-штанцах». Глаза горели, а гребень трясся как боевой шлем.
— Кыш, — храбро сказал я. — Брысь. Ты же птичка. Птички боятся мальчиков.
Петух презрительно скосил глаз, наклонил голову вбок, будто спрашивая: «Ты серьезно, горе-герой?», а потом с криком «КО-КО-КО-МАНДОС!!!» рванул в атаку.
Сейчас объясню: когда бежит большая собака, это страшно. Но когда на тебя несется килограммов пять мышц с клювом, похожим на ножницы, — это совсем не круто. Я заорал так, что в соседнем селе, наверное, скисло молоко. Шорты спасли меня только чудом. Я бочком, не оборачиваясь, промчался 200 метров до крыльца, развив скорость, недоступную олимпийским чемпионам.
— Это динозавр! — кричал я бабушке. — У вас тут парк Юрского периода! Почему вы не сказали?!
— Ах, это? — бабушка невозмутимо помешивала варенье. — Это Борька. Он проходу не дает. В прошлом году почтальона загнал на березу.
Я решил, что следующие 9 дней я проведу на шкафу в доме. Но тут в игру вступил тяжелый артиллерийский резерв — дедушка.
Дедушка у меня, конечно, профессор по жизни. Он надел кирзовые сапоги, взял ухват и сказал чеканным голосом:
— Ах он бандит? Сидеть!
Схватка была короткой. Дедушка прижал Борьку ухватом к земле и ловко накрыл его корзиной, как сачком для бабочек, и демонстративно, с чувством выполненного долга, запер боевую единицу в пустом курятнике.
— Пусть отсиживает, — сказал дед, — пока характер не исправит.
Свобода! Воздух стал сладким. Я мог спокойно ходить по двору без оглядки.
Но… мне стало скучно.
Сначала я просто подходил к щелке в курятнике и дразнил петуха. Показывал язык и кричал:
— Сиди там, пернатый!
А Борька сидел на насесте, нахохленный и несчастный. Больше всего он напоминал мокрого воробья, которого обидели. И мне стало стыдно. Я же победитель? Зачем я издеваюсь над побежденным?
Я решил действовать дипломатией — путем кнута и пряника (пряника, конечно, в разы больше).
На следующий день я мужественно взял мисочку с пшеном. Дедушка сказал: «С ума сошел, он тебе палец отклюет». Бабушка перекрестилась. Я крался к курятнику как спецагент.
— Здарова, Борян, — сказал я дрожащим голосом. — Мир, дружба, жвачка? В смысле, пшено.
Я высыпал зерно под дверь. Петух покосился на меня из щели сверху вниз (у него это отлично получалось, даже когда он сидел). Я отошел на безопасное расстояние — метров 15.
Борька клюнул раз.
Клюнул два.
Потом посмотрел на меня, моргнул и… не напал. Он отвернулся к стенке. «Холодная война», — понял я.
На третий день я набрался смелости. Я поставил тарелку внутрь курятника, но сам стоял у порога, готовый бежать. Борька подошел к тарелке. Потом подошел ко мне. Я вжал голову в плечи. А этот нахал… просто взял и клюнул меня в шлепки! Не больно, а так, с любопытством, мол: «Чё за фигня?»
Это стало нашим ритуалом. Каждое утро я подходил к курятнику. В одной руке у меня была каска (тазик бабушкин), в другой — хлеб или творог. Петух садился напротив, и мы пялились друг на друга минуты две. Я рассказывал ему, как меня достала каша, а он кивал гребнем.
Кульминация наступила в пятницу. Я расслабился. Я забыл про тазик. Я протянул руку с горбушкой хлеба.
Борька посмотрел на руку.
Посмотрел на хлеб.
Посмотрел мне в глаза. Его взгляд говорил: «Слушай, пацан, если ты меня обманываешь, я клюну так, что ты улетишь к бабушкиным помидорам».
Я зажмурился.
Хрум. Хрум-хрум.
Я открыл глаза. Борька клевал хлеб у меня на ладони! Осторожно, кончиком клюва, как самый воспитанный петух в мире. Он даже чихнул от крошек. Я чуть не заплакал от умиления (только не говорите никому, я же герой).
Дедушка, когда увидел нас в обнимку (ну, я сидел рядом с ним на бревне), так удивился, что чуть не выронил ложку.
— Ну, Борька, — сказал дед, — совсем ты скис. Мальчишки испугался? Бабушка, неси фотоаппарат! Наш ястреб хлеб с рук жрет!
Когда пришло время уезжать, я ревел. Но не потому, что жалко было уезжать от бабушки, а потому что я оставлял друга. Мы с Борькой обнялись (я с боку, а он крылом мне по спине — было щекотно и колко). Я ему наказал:
— Слушайся деда. И почтальона не трогай, он нормальный мужик.
Борька гордо прошел за калитку. Провожал меня до самой машины. И когда мама завела мотор, я услышал его боевое «КУ-КА-РЕ-КУ!», что на нашем языке означало: «Приезжай еще, лысый друг».
Теперь я пишу это письмо бабушке. Передавайте Борьке привет.
Так я понял: даже самого свирепого пернатого Рэмбо можно растопить хлебушком и добрым словом. Ну, и каска лишней не будет.
Бывает ли такое, что кто-то кажется страшным только потому, что мы его не понимаем? Пробовали ли вы подружиться с тем, кого сначала боялись? Может, это была собака, соседский гусь или барашек? Жду ваши истории в комментариях.