Волос вырос из клейма на груди инквизитора на рассвете, когда пепел ведьмы ещё дымился на костровище. Священник-доминиканец Конрад Мюллер стоял перед зеркалом, сжимая в руке щипцы, которыми только что прижигал железо к плечу сожжённой. Клеймо было ровным — буква «V» (лат. venefica — ведьма), но на его груди оно выглядело иначе. Буква пульсировала, края её были воспалены, и из центра, из самой глубины, торчал тонкий чёрный волос, жёсткий, как кабанья щетина.
Конрад потянул его щипцами. Волос вырвался с мясом, из ранки потекла не кровь — чёрная, маслянистая жидкость. Он вытер её, перекрестил грудь, прочитал молитву. Но через час волос вырос снова. И теперь их было три.
Он попытался выжечь клеймо калёным железом. Боль была адской, но когда струпья отпали, под ними оказалось то же клеймо, а из него лезли уже девять волос.
— Это дьявольщина, — прошептал он.
Ночью ему приснилась ведьма. Она стояла на костре, но не кричала — улыбалась. Её плечо, на которое он поставил клеймо, было чистым. А своё плечо она касалась пальцем.
— Ты думал, ты метишь меня, — сказала она. — Я метила тебя. Клеймо — это не знак дьявола. Это моя подпись. Теперь ты — мой фамильяр. Моя тварь. Моя скотина.
— Что это значит? — спросил Конрад.
— А то, что ты будешь служить мне. Не в аду — на земле. Ты будешь выполнять мои желания. А я желаю, чтобы ты стал зверем.
На второй день Конрад заметил, что кожа на груди почернела. Не от клейма — шире, захватывая живот, бока, спину. Она стала грубой, как у старого сапога. А из пор начали лезть чёрные волоски — короткие, жёсткие, они покрывали его тело, как щетина. Он пытался бриться, но волосы отрастали быстрее, чем лезвие касалось кожи.
Он перестал появляться на людях, заперся в келье. Но шёпот не замолкал. Ведьма говорила с ним из каждого угла, из каждой трещины. Она учила его, что значит быть фамильяром: не говорить, не смотреть в глаза, не перечить. Повинуйся.
— Я не животное, — сказал он.
— Ты был животным всегда, — ответила она. — Ты пытал, сжигал, мучил. Это делают животные. Только звери не знают жалости. Я просто делаю твою суть видимой.
На третью ночь он почувствовал, что его позвоночник чешется. Он дотянулся до спины и нащупал маленький нарост у копчика. Хвост. Тонкий, голый, как у крысы. Он дёрнул его — боль пронзила спину до затылка.
— Не трогай, — сказала ведьма. — Он тебе пригодится.
Через неделю Конрад не мог смотреть на себя в зеркало. Его лицо вытянулось, нос стал мокрым и чёрным, уши заострились. Он покрылся густой шерстью — чёрной, свалявшейся, пахнущей псиной. Зубы удлинились, ногти превратились в когти.
Он больше не мог читать молитвы — язык не выговаривал слов. Он не мог причаститься — гостия жгла нёбо. Он не мог даже креститься — лапа не складывалась нужным образом.
— Теперь ты зверь, — сказала ведьма. — Но не волк, не пёс, не медведь. Ты — ничего. Ты — фамильяр. Ты будешь выполнять мои поручения.
— Какие? — прохрипел он.
— Убей своего друга. Того, кто помогал тебе жечь ведьм. Он причастен.
Конрад не хотел. Но тело не слушалось. Лапы понесли его к келье друга, брата Иоганна. Он вцепился ему в горло, перегрыз артерию. Кровь была тёплой, солёной. Он облизывал её — она пахла не железом, а цветами.
— Зачем? — спросил умирающий.
— Прости, — прохрипел Конрад.
— Ты… ты стал… — Иоганн не договорил.
В ту ночь Конрад не спал. Он сидел в углу, свернувшись калачиком, и слизывал кровь с лап.
Конрад понял, что уже не человек. Он не мог думать как человек — мысли стали простыми, звериными: голод, холод, страх. Он боялся огня, потому что ведьма сказала: «Ты будешь бояться огня, ведь ты сжигал меня». Он боялся святых образов — они жгли глаза. Он боялся собственного отражения, потому что в нём не было ничего человеческого.
Он попытался умереть. Кинулся в реку — лапы гребли сами, вынесли на берег. Лёг под колёса телеги — колесо прошло мимо, не задев. Попытался перерезать горло когтями — когти скользнули по шерсти.
— Ты не можешь умереть, — сказала ведьма. — Фамильяры живут, пока жив их хозяин. А мой дух вечен. Ты будешь моим слугой до скончания времён.
— Но ты сгорела!
— Тело сгорело. Дух остался. И он вселился в тебя. Ты теперь — моя плоть.
Конрад завыл. Это был не крик — вой, низкий, протяжный, как у пса по ночам. Его услышали в монастыре. Пришли монахи, увидели чудовище, забились в угол. Они не узнали в нём инквизитора.
— Изгоните дьявола! — кричали они.
— Не надо, — прохрипел Конрад. — Это я. Конрад.
Но они не поняли. Они бросили в него святой водой — вода обожгла, но не убила. Тогда они принесли крест — Конрад зажмурился, отполз в тень. Крест не спас.
— Он не дьявол, — сказал старый аббат. — Дьявола можно изгнать. А это… это проклятие. Клеймо ведьмы.
— Что делать?
— Убить. По-человечески. Перерезать горло.
Никто не взялся. Конрад сам вышел во двор, лёг под топор палача. Палач замахнулся, но топор вошёл в землю рядом. Конрад подставил шею — лезвие отскочило.
— Не выходит, — сказал палач. — Он заговорён.
Конрад ушёл в лес. Он поселился в логове среди корней, питался кореньями и сырым мясом. По ночам он крался к деревням, воровал кур, иногда — детей. Он не хотел, но лапы не слушались. Ведьма управляла им.
— Ты — мои руки, — говорила она. — Мои зубы, моя шерсть. Ты будешь делать всё, что я скажу. А я скажу — убивай.
Через год в лесу появились охотники. Они шли по его следу. Конрад слышал их голоса, слышал, как они называют его волком, оборотнем, чудовищем. Он хотел убежать, но ведьма сказала:
— Останься. Пусть увидят.
Охотники нашли его. Он сидел на камне, чёрный, косматый, с горящими жёлтыми глазами. Они наставили арбалеты, но он поднял лапу и заговорил человеческим голосом, хриплым, срывающимся:
— Не стреляйте. Я — инквизитор Конрад Мюллер. Я ставил клейма. Я сжигал ведьм. Одна из них прокляла меня. Помогите.
Охотники замерли. Один из них узнал его по выцветшему кресту на обрывке рясы, который всё ещё висел на плечах.
— Как помочь? — спросил он.
— Принесите пепел той ведьмы. Её звали… — он задумался, вспоминая. — Её звали Эльза. Принесите пепел с костра, смешайте с мёдом и мажьте клеймо.
Охотники не нашли пепла. Костёр давно зарос травой. Они принесли землю. Конрад натёр ею клеймо. Волосы выпали, шерсть поредела, но клеймо осталось. Ведьма засмеялась.
— Не поможет, — сказала она. — Ты мой. Навсегда.
Охотники ушли. Конрад остался в лесу, зверь, обречённый быть зверем. Он больше не пытался вернуться. Он просто выживал. Через десять лет охотники рассказывали, что в горах живёт чёрный волк с человеческими глазами. Он не нападает первым, но если тронуть его клеймо — убивает.
Однажды в лес пришёл новый инквизитор. Он услышал историю, рассмеялся и сказал, что это бабкины сказки. Ночью он поставил палатку у ручья. Утром его нашли растерзанным. На груди убитого была нацарапана буква «V». Не клеймом — когтями.
Ведьма была довольна. Её фамильяр выполнял её волю. Даже после смерти палача. Даже после того, как самого фамильяра убьют. Он возродится из шерсти и пепла, потому что клеймо нельзя снять — его можно только передать.
И когда новый инквизитор поставит клеймо на плечо новой ведьмы, он сам станет зверем.
Таков круг.
Таков знак.
Таков фамильяр.