— Ты собираешься кормить меня этим мусором?
Мать брезгливо отодвинула тарелку с паровыми котлетами.
— Я переехала к тебе не для того, чтобы помереть от истощения в первую же неделю!
— Мама, это диетическое мясо. Врач сказал, что тебе нельзя жареное… У тебя поджелудочная, забыла?
— Врач сказал! — передразнила родительница, выпрямляя спину.
В свои восемьдесят три она сохранила свой твердый характер.
— Врачи говорят то, что им выгодно. А ты просто хочешь сэкономить на мне. Купила дешевый фарш и думаешь, я не замечу?
Я в этом доме еще и дня не провела, а ты уже к похоронам моим готовишься!
— Перестань, — Лиля зажмурилась. — Пожалуйста, просто перестань. Мы только привезли твои вещи, ты еще даже пальто не сняла, а уже обвиняешь меня в покушении.
— А что мне еще думать? — мать обвела комнату взглядом. — Стены серые, шторы куцые. И это — твоя благодарность за все, что я для тебя сделала?
Я растила тебя одна, Лиля. Я жизнь положила на то, чтобы ты не нуждалась, а ты поселила меня в клетушку и кормишь опилками!
Лиля зажмурилась. Восемь лет они жили в разных городах, созваниваясь раз в неделю. Теперь все вернулось на круги своя.
— Раиса Антоновна звонила, — тихо сказала Лиля, не оборачиваясь. — Спрашивала, как ты доехала…
— Твоя тетя — ста рая сплетница, — отрезала мать. — Небось, уже обсудили, какая я обуза? Давай, не молчи. Я же знаю, вы часами перемываете мне кости.
— Она просто беспокоится…
— Она радуется! Радуется, что это ты теперь будешь за мной утки выносить, а не она. Слава богу, я еще сама хожу, хотя в этом доме, боюсь, недолго мне осталось…
Лиля повернулась и посмотрела на мать.
— Мам, давай договоримся на берегу, — Лиля присела на край стула напротив. — Я забрала тебя, потому что ты больше не справляешься одна.
Мне тебя жалко, и я хочу, чтобы твоя ста рость была спокойной.
Но если ты будешь отравлять нам жизнь, если начнешь этот свой тер рор... Я сниму тебе отдельную квартиру. И сиделку. И больше я тебя к себе не возьму. Никогда!
Юлия Дмитриевна на мгновение замерла.
— Угрожаешь матери? — прошептала она. — Родной матери? Которая из-за тебя замуж вышла за этого... твоего отца?
— Ты вышла за него, потому что тебе было двадцать шесть и ты до трясучки боялась остаться ста рой девой! Ты сама мне это говорила. Тысячу раз. Что он был тебе противен, но «время поджимало».
Лиля развернулась и вышла из кухни.
***
Вечером пришла Раиса Антоновна. Тетя принесла домашние пирожки и заговорщически подмигнула Лиле в прихожей.
— Ну что, обживается наша королева? — шепотом спросила Раиса, снимая ста ренькие боты.
— С боем, — так же тихо ответила Лиля. — Котлеты не те, стены не те, дочь —чудо...
— Ох, Лилька, терпения тебе, — Раиса вздохнула, поправляя платок. — Юлька всегда такой была.
Помнишь, как она тебе платье на выпускной выбирала? Ты плакала, просила голубое, а она купила коричневое, «практичное».
Сказала, что в голубом ты похожа на общипанную курицу.
— Помню, — Лиля горько усмехнулась. — Я в нем потом еще три года ходила. Она говорила, что я должна быть благодарна, что у меня вообще есть одежда.
Они прошли в комнату. Мать сидела в кресле у окна, демонстративно уставившись в выключенный телевизор.
— Юль, ну ты чего нахохлилась? — Раиса поставила сверток с пирожками на стол. — Смотри, с капустой, как ты любишь. Пышные, только из печки.
— Оставь, Рая, — не оборачиваясь, бросила мать. — У Лили тут диета. Она решила меня голодом заморить.
Сказала, мясо мне вредно. Наверное, хочет, чтобы я поскорее ноги протянула.
— Да бог с тобой! — Раиса всплеснула руками. — Лиля для тебя лучший диван купила, ортопедический. Я видела, сколько он стоит. Полдня сегодня возилась, шторы перевешивала.
— Шторы — тряпки, — процедила Юлия Дмитриевна. — И диван жесткий. Специально такой выбрала, чтобы у меня спина болела.
Лиля стояла в дверном проеме, скрестив руки на груди.
— Раиса Антоновна, — позвала она тетю. — Пойдемте на кухню чаю попьем. Мама хочет побыть одна. Не будем ей мешать…
— Иди, иди! — выкрикнула мать им в спину. — Конечно, с этой сплетницей тебе интереснее. Она же тебя хвалит! Она же не скажет тебе правду, что ты — копия своего папаши, такого же бесхребетного и упрямого!
На кухне Лиля дрожащими руками налила чай, а Раиса села напротив, тяжело вздохнув.
— Ты на нее не сердись, Лиль. Она ведь от страха такая.
— От какого страха, тетя Рая? Она всю жизнь мной командует. Я в тридцать лет спрашивала разрешения, можно ли мне прическу сменить.
Она же никогда не сказала «молодец», никогда не обняла просто так. Только критика!
— Она боится, что если перестанет тебя дергать, ты поймешь, что она тебе не нужна, — Раиса откусила пирог. — Понимаешь? Она так власть свою удерживает.
Ей кажется, что пока она тебя критикует, она над тобой главная.
А если она признает, что ты взрослая, успешная женщина — то кто она тогда? Просто ста рая, больная ба бка.
— Это не оправдание, — Лиля покачала головой. — Я забрала ее сюда не ради того, чтобы снова чувствовать себя виноватой за то, что я просто существую.
— Конечно, не оправдание. Но ты ведь ее жалеешь? Иначе бы не везла через полстраны.
— Жалею… Но я не могу ее простить, понимаете? Умом все понимаю — возраст, характер, тяжелая жизнь.
А сердцем — нет. Вижу ее, и все внутри сжимается. Жду у дара. Жду, когда она снова скажет какую-нибудь га дость!
Из комнаты вдруг донесся грохот. Лиля подскочила, едва не опрокинув чашку, и рванула в спальню.
Мать стояла у тумбочки, на полу валялась разбитая ваза — та самая, которую Лиля привезла из Италии.
— Ой, — мать картинно прижала руки к груди. — Скользкая какая. Ты зачем ее сюда поставила? Чтобы я зацепила и разбила?
— Мама, это была моя любимая ваза, — Лиля опустилась на колени, собирая осколки.
— Она стояла в углу… Нельзя было ее нечаянно зацепить!
— Я хотела пыль протереть! — взвилась мать. — У тебя тут дышать нечем, все в пыли!
Я хотела как лучше, а ты... ты сейчас начнешь на меня орать, да? Давай, б ей ста рую мать!
— Никто тебя б...ть не собирается, — Лиля поднялась.
— Лиля, успокойся, — вмешалась Раиса. — Юль, ну зачем ты полезла? Сядь, отдышись.
— Она меня ненавидит! — мать внезапно зарыдала. — Господи, за что мне такая ста рость? За что я терпела того никчемного человека, за что работала на трех работах?
Лиля смотрела на содрогающиеся плечи матери и не чувствовала… Ничего…
— Тетя Рая, проводите ее в постель, пожалуйста, — тихо сказала Лиля. — Я пойду прогуляюсь.
Она вышла на улицу без шапки, накинув только легкую куртку. Как простить человека, который не просит прощения, а только попрекает?
***
Утром все началось сначала.
— Лиля! Где мои таблетки от давления? Ты их спрятала?
— Мама, они на тумбочке, в синей коробке. Прямо перед твоим носом.
— Нет здесь ничего! Ты хочешь, чтобы у меня случился инсульт? Специально положила так, чтобы я не нашла!
Лиля зашла в комнату, взяла коробку и молча положила ее в руку матери.
— Ой, — мать даже не смутилась. — Ты их только что подложила. Я же видела, там было пусто. И вообще, почему вода в чайнике такая невкусная? Ты что, из-под крана наливаешь?
— Мама, у нас фильтр…
— Фильтр у нее... — мать прихлебнула воду. — Слушай, Лиля, я тут подумала… Тебе надо шторы сменить. Эти — просто ужас!
Я дам тебе денег со своей пенсии, купи приличные, бордовые. И ковер надо в прихожую.
— Мам, мне нравятся эти шторы.
— Ты специально мне перечишь? Из принципа? Я тебе дельный совет даю, как человек с опытом, а ты ведешь себя как подросток. В сорок с лишним лет пора бы уже научиться слушать мать!
— Мама, — Лиля взяла себя в руки. — Ты здесь гостья. Любимая, дорогая, но гостья.
Мой дом — это мои правила. Пожалуйста, прими это. Или мы не сможем жить вместе.
— Гостья? — взвилась мать. — В доме родной дочери я — гостья? Вот оно как! Раиса была права, ты только и ждешь, как бы от меня отделаться!
— Раиса такого не говорила.
— Говорила! Вчера, когда вы на кухне шептались. Я все слышала! «Жаль мне ее», — говорила она. Жаль! Как бездомную собаку!
Лиля поняла, что спорить бесполезно.
— Ладно, мам. Пусть будет так. Что ты хочешь на завтрак? Кашу или яйцо?
— Я хочу, чтобы ты меня хоть раз похвалила, — вдруг сказала мать. — Хоть раз сказала: «Мама, спасибо, что ты у меня есть».
Лиля замолчала. Она хотела бы это сказать. Вот честно, всей душой хотела… Но не могла.
— За что именно спасибо, мама? — тихо спросила Лиля.
— За все! — мать всплеснула руками. — За то, что не бросила тебя в детдоме, когда твой отец копейки приносил, за то, что выучила! За то, что сейчас я сижу здесь и терплю твой характер!
— Я поняла, — Лиля встала. — Каша будет через десять минут.
***
Мать окончательно распоясалась — она теперь критиковала каждый шаг.
Высказывала по поводу всего: как Лиля одевается, как моет полы, с кем говорит по телефону.
Она регулярно имитировала сердечные приступы, когда Лиля собиралась в кино с подругами, и демонстративно отказывалась от еды, если та была куплена не в том магазине.
А как-то вечером Лиля застала мать в своей комнате — та рылась в ящике письменного стола.
— Мама! Что ты делаешь?
— Ищу свои ста рые фотографии, — ни капли не смутившись, ответила родительница. — Ты их наверняка выбросила!
— Фотографии в альбоме, в гостиной. В этом ящике мои документы. Выйди отсюда, пожалуйста.
— Какие секреты у тебя от матери? — мать выпрямилась. — Письма от того твоего... как его? Который тебя бросил? До сих пор хранишь?
...рында ты, Лиля. Он тебя никогда не любил, только пользовался!
— Выйди, — рявкнула Лиля. — Сейчас же!
— И выйду! Больно надо в твоем хламе копаться!
Со временем, конечно, Лиля научилась отращивать «вторую кожу». Когда мать начинала очередную тираду о неблагодарности, Лиля просто кивала и представляла, что голос въедливый — всего лишь шум дождя за окном.
Она больше не оправдывалась, не пыталась доказать, что она хорошая. Она просто исполняла свой дочерний долг.
И только раз, когда мать сильно заболела гриппом, она в бреду схватила Лилю за руку.
— Мама... — прошептала родительница, глядя куда-то сквозь дочь. — Мамочка, не уходи, мне страшно.
Лиля замерла. В этот момент она увидела не тирана, не манипулятора, а маленькую девочку, которой тоже когда-то не хватило любви. Которая всю жизнь защищалась агрессией, потому что не знала другого способа чувствовать себя значимой.
Лиля сидела у кровати до самого утра, слушая тяжелое дыхание матери. И в эту ночь что-то внутри нее окончательно успокоилось.
***
Юлия Дмитриевна прожила у дочери еще три года. Она до последнего дня ворчала на цвет штор и качество хлеба, но иногда, по вечерам, разрешала Лиле расчесывать свои седые, тонкие волосы.
Лиля так и не смогла полюбить мать «сердцем», как ей того хотелось, но она осталась с ней до самого конца.