– Лена, а сыр почему за четыреста? Можно же за двести взять.
Тамара Петровна стояла у открытого холодильника с блокнотом. В клеточку. С ручкой за ухом. На третий день после приезда «погостить месяц» она уже знала цены на всё, что я покупаю двенадцать лет. С самой свадьбы.
Я поставила сумку. Села. Сняла очки.
– Тамара Петровна, я с работы.
– Так я и говорю. Ты с работы, а денег нет. Я тут посчитала – у вас в холодильнике на четыре тысячи двести лишнего. Сыр, колбаса твоя вот эта. Творог пять процентов – зачем пять, когда есть обезжиренный?
Антон сидел в комнате. Слышал. Молчал. Двенадцать лет молчит, когда мать приезжает.
Раньше она приезжала на три дня. Потом на неделю. В этот раз – с тремя чемоданами и коробкой. Овдовела восемь лет назад, живёт одна в Воронеже, пенсия двадцать восемь тысяч. И вот – к нам. На месяц. Билет обратный есть, я видела – через тридцать дней.
– Я ужин разогрею, – сказала я.
– Подожди. Я тут списочек составила. Что у вас лишнее. Завтра пойдём, я тебе покажу, как надо.
Списочек. В клеточку. Двенадцать лет назад на нашей свадьбе она сказала Антону при гостях: «Лена, конечно, девочка хорошая, но руки у неё дырявые. За ней присматривать надо». Я тогда промолчала. Антон промолчал. С тех пор так и живём – она присматривает, мы молчим.
Я работаю главным бухгалтером. Девяносто пять тысяч в месяц. Антон – инженер, сто десять. Сыну Мишке семь, в первый класс пошёл. Ипотека выплачена три года назад. Я знаю каждую копейку нашего бюджета. Я его веду. По таблицам. По строкам.
А она пришла с блокнотом в клеточку.
– Тамара Петровна, у нас всё нормально с продуктами.
– Нормально – это когда копишь. А у вас ничего не копится. Я же вижу.
Она видит. Через три дня видит то, что я двенадцать лет считаю.
Я взяла блокнот. Спокойно. Положила его на тумбочку у двери.
– Это мой холодильник, Тамара Петровна. И моя кухня. Давайте без блокнотов.
Она поджала губы. Развернулась. Ушла в гостевую.
– Хорошо, – сказала уже из коридора. – Хорошо. Завтра поговорим серьёзно.
Антон вышел из комнаты. Подошёл к холодильнику. Достал колбасу за четыреста.
– Лен, ну ты резко с ней.
– Антон.
– Что Антон. Месяц же всего.
Месяц. Тридцать дней. Я посмотрела на календарь. Двадцать седьмое – прилетит обратно в Воронеж. Я на этой цифре поставила галочку. Мысленно.
Той ночью я не спала. Лежала и думала: одиннадцать дней прошло из тридцати. Девятнадцать осталось. Девятнадцать дней блокнота, советов и «я же мать твоя теперь». Доживу.
Не дожила.
***
На пятый день она вошла в спальню без стука. Я переодевалась после душа.
– Лена, у тебя расчётный листок где? Я хочу посмотреть.
Я застыла с полотенцем в руках.
– Зачем?
– Ну как зачем. Я тут с Антоном поговорила. Мы решили – раз я приехала, надо порядок навести. С деньгами.
«Мы решили». Я медленно надела халат. Завязала пояс. Два раза.
– Антон!
Он зашёл. Стоял в дверях. Смотрел в пол.
– Тамара Петровна, какой расчётный листок? У нас всё в порядке.
– Не в порядке. Вы за месяц спускаете больше, чем я за полгода. Я вчера в магазин с тобой ходила – ты молоко берёшь самое дорогое. Зачем? Ты сама миллионершу из себя строишь, что ли?
– Я беру то, что нам нравится.
– Нравится. Слово какое. Антон, ты слышишь? «Нравится» ей. А у тебя сын в первый класс пошёл. Ему форма нужна, ранец, тетрадки. А она – «нравится».
Ранец Мишке мы купили в августе. За четыре тысячи. Хороший. С ортопедической спинкой. Форма – две полные смены. Тетрадки. Карандаши. Я всё посчитала, всё купила. До копейки. Сама.
– Тамара Петровна.
– Помолчи. Антон, я предлагаю так. Я переезжаю к вам совсем. Квартиру в Воронеже сдам – будет ещё двадцать пять тысяч в месяц. Буду вести ваш бюджет. Я тридцать лет на швейной фабрике завпроизводством работала, я знаю, как считать. Лене я буду выдавать пятнадцать тысяч на её личное. Этого достаточно. Колготки, помада, парикмахерская. Остальное – в общий котёл. И в копилку.
Пятнадцать тысяч.
Мне.
На месяц.
Я посмотрела на Антона. Он стоял в дверях. И молчал.
– Тоня, – сказала я тихо. – Скажи матери.
Он поднял глаза. Открыл рот. Закрыл.
– Лен, ну давай потом обсудим.
Потом. Потом обсудим.
Тамара Петровна улыбнулась. Той улыбкой, которой улыбаются победившие.
– Вот видишь. Антон со мной согласен. Завтра пойдём в банк, переоформим карту на меня. Ты, Лен, не волнуйся. Я не обижу. Я ж не чужая.
Она вышла. Дверь не закрыла.
Я села на кровать. Антон стоял.
– Антон, ты понимаешь, что она сейчас сказала?
– Лен, ну она же мать. Она хочет помочь.
– Помочь? Антон. Я зарабатываю девяносто пять. Ты – сто десять. Двести пять тысяч в месяц на семью. Она – двадцать восемь пенсии. И будет нам выдавать?
– Лен, не кричи. Она услышит.
Не кричи. Она услышит. Я закрыла глаза. Посчитала до десяти.
– Хорошо. Не буду кричать.
Я встала. Взяла телефон. Открыла приложение банка. Прямо при нём.
– Что ты делаешь?
– Перевожу всю свою зарплату на отдельный счёт. На своё имя. Только моё.
– Лена!
– Антон. Я двенадцать лет всё в общую кассу складывала. С сегодняшнего дня моё – моё. Точка.
Перевела. Девяносто пять тысяч. Уведомление пришло. Экран тёмный.
Антон сел рядом.
– Лен, ну зачем ты так. Она же временно.
– Месяц, да? А потом ещё месяц. А потом «квартиру в Воронеже сдам».
Молчание.
В коридоре Тамара Петровна громко говорила по телефону:
– Танечка, ну что ты. Невестка истеричка, я ж тебе говорила. Я ей слово – она мне десять. Ничего, перевоспитаем. Антоша мой со мной согласен. Куда ж ему деваться.
Антоша мой.
Куда ж ему деваться.
Я легла. Отвернулась к стене. Не плакала. Просто считала. Девятнадцать дней до её отъезда. Семнадцать. Шестнадцать.
***
День рождения Мишки. Семь лет. Воскресенье.
Я готовила с пяти утра. Купила торт у Зины с работы – она печёт на заказ, три тысячи за большой шоколадный с машинками сверху. Мишка две недели его ждал. Гости – мои родители, сестра с мужем, Антонова сестра Оля с детьми, Ира моя подруга, ещё две мамы из Мишкиного класса с детьми. Двенадцать человек.
Тамара Петровна с утра ходила вокруг стола. С блокнотом.
– Лена, а салат оливье – это сколько у тебя ушло? Майонез по сто двадцать – зачем? Берёшь по семьдесят – никто разницы не заметит.
– Тамара Петровна, у Мишки день рождения. Не сегодня, пожалуйста.
– А когда? Ты ж не слушаешь.
Гости пришли к двум. Мама моя обняла Мишку. Сестра принесла Лего. Ира – книжку и рюкзак. Стол накрыли. Сели.
Мишка задул свечи. Семь штук. Загадал желание – шёпотом мне на ухо: «Чтобы бабушка Тамара уехала». Я обняла его сильнее, чем обычно.
Достала торт. Шоколадный. С машинками. Поставила на стол.
– Ого! – сказала Ира. – Это от Зины?
– От неё.
– Сколько отдала?
– Три тысячи.
И тут Тамара Петровна положила свой блокнот на стол. Прямо рядом с тортом. Открыла на нужной странице.
– Три тысячи. Девочки, вы слышите? Три тысячи за торт. Я в Воронеже за такой же беру восемьсот. Я вам сейчас покажу, на сколько Лена в этом месяце уже наспускала.
Она начала листать. Гости замолчали. Моя мама посмотрела на меня. Ира – тоже.
– Вот. Молоко по девяносто – зачем девяносто, когда есть по шестьдесят? Сыр – четыреста. Творог – пять процентов вместо обезжиренного. Колбаса докторская «Останкино» – двести восемьдесят. А есть же по сто пятьдесят. Я посчитала – четыре тысячи двести в месяц лишнего. И это только продукты.
Мишка смотрел на торт. Свечи ещё дымились.
– Бабушка, – сказал он тихо. – Не надо.
– Что не надо, внучок? Бабушка правду говорит. Мама твоя транжирит. А деньги-то общие.
Мишка опустил голову.
Я встала. Медленно. Подошла к Тамаре Петровне. Взяла блокнот. Закрыла. Положила на тумбочку у двери. Туда же, куда в первый раз.
– Тамара Петровна. Уберите блокнот. Это праздник моего сына. Здесь не будет цен, не будет пересчётов и не будет ваших комментариев. Вы пришли – садитесь и ешьте торт за три тысячи. Или идите в свою комнату.
В комнате стало тихо. Так тихо, что я слышала, как у Мишки шмыгнул нос.
Тамара Петровна побагровела.
– Ты как со мной разговариваешь?
– Спокойно. Сядьте. Или уйдите.
Она встала. Громко. Стул отодвинула со скрежетом.
– Антон!
Антон не двинулся. Смотрел в тарелку.
– Антон, я с тобой говорю!
– Мам, – сказал он тихо. – Сядь, пожалуйста.
Она постояла. Развернулась. Ушла к себе. Хлопнула дверью так, что у Мишки на щеке вздрогнула слеза.
Я села. Взяла нож. Отрезала первый кусок – Мишке.
– Сынок. Машинку какую тебе?
– Красную, мам.
Гости медленно начали говорить. Ира взяла свой кусок. Моя мама накрыла мою руку своей.
– Леночка.
– Мам, всё нормально. Ешьте.
Праздник продолжился. Не такой, как я хотела. Но продолжился.
В одиннадцать вечера, когда последние гости ушли, я мыла посуду. Антон вышел на кухню.
– Лен. Зачем ты так. При всех.
Я не повернулась. Терла тарелку. Сильно.
– Антон. Иди спать.
– Она плачет там.
– Она плачет. Да. А Мишка плакал. Ты видел?
Молчание.
Я выключила воду. Повернулась.
– Антон. Завтра ты с матерью разговариваешь. Сам. Я не буду. Или ты – или я.
– Что ты – или я?
– Сам решай.
Ушла спать. Антон долго сидел на кухне.
Ночью я слышала, как он постучал в её комнату. Шёпотом говорили. Минут двадцать. Потом он лёг рядом. Не обнял.
– Что она сказала?
– Лен, она хочет в большую комнату переехать. Говорит, что Мишка будет с ней спать. Чтобы тебе было легче.
Я не ответила.
Просто посчитала: четырнадцать дней до её отъезда.
***
Утром в понедельник я ушла на работу в восемь. Антон в семь сорок. Мишка – в школу к девяти, я отвела.
В одиннадцать мне позвонила соседка, Галина Ивановна.
– Леночка, ты прости, что лезу. Но твоя свекровь сейчас на лестнице с моим Володей разговаривала. Сказала, что они с твоим мужем переезжают в большую комнату. А ребёнка к ней. Я подумала – вдруг ты не знаешь.
Я положила трубку. Посмотрела на экран компьютера. Цифры в таблице расплылись.
В обед я отпросилась. Поехала домой.
Открыла дверь – у меня свой ключ. У Антона свой. У Тамары Петровны – запасной, который мы дали «на время».
В коридоре стояли коробки. Мишкины. Я узнала – с его машинками, с его книжками, с его одеялом-зайцем. Шесть коробок. Из его комнаты.
Из спальни нашей доносился голос Тамары Петровны:
– Антоша, я тебе говорю. Большая комната всё равно ваша по праву. Я в маленькой не помещусь – у меня вещи, у меня шкаф нужен. А Мишка у меня будет – я его в школу водить буду, готовить ему. Лене легче будет. Она ж не понимает пока, но потом скажет спасибо.
Я стояла в коридоре. С Мишкиной коробкой у ног. С его зайцем сверху – уши торчат.
Тамара Петровна вышла в коридор. Увидела меня. Не смутилась.
– О, Леночка. Ты домой? Мы тут с Антоном решили перестановку сделать. Ты не против?
Антон вышел следом. Бледный.
– Лен. Лен, мы поговорим.
Я наклонилась. Подняла зайца. Прижала к себе.
– Антон, – сказала я очень спокойно. – Это вещи Мишки.
– Да, мы переносим…
– В чью комнату?
– Мам, – сказал он матери. – Подожди.
– Что подожди! – Тамара Петровна развернулась ко мне. – Ты что, против? Я твоему сыну хочу помочь. Я ему буду готовить, я его буду водить. А ты приходи с работы и отдыхай. Что плохого?
Я положила зайца обратно в коробку.
Достала телефон.
Открыла. Набрала номер.
– Здравствуйте. Авиакассы Аэрофлота? Мне нужно сдать билет. Тамара Петровна Соколова, рейс из Москвы в Воронеж. Двадцать седьмого… Да, я хочу обменять на завтра. Завтра, девятого октября. Утренний рейс, пожалуйста. Восемь сорок? Подходит. Имя на билете – Соколова. Паспорт сейчас продиктую. Подождите.
Тамара Петровна побледнела.
– Что ты делаешь?
Я подошла к её сумочке на тумбочке. Открыла. Достала паспорт. Прочитала номер в трубку. Серия. Номер. Подтвердила.
– Восемь шестьсот? Хорошо. Списывайте с моей карты. – Я продиктовала номер. – Подтверждаю. Код пришёл. Семь, два, восемь, четыре. Спасибо. До свидания.
Положила трубку. Положила паспорт обратно в её сумку.
Тамара Петровна стояла с открытым ртом.
– Ты… ты что сделала?
– Я обменяла ваш билет, Тамара Петровна. На завтра. На восемь сорок утра. Деньги – восемь шестьсот – с моей карты. Это вам подарок от меня.
Я прошла мимо неё в гостевую. Открыла шкаф. Вытащила её чемоданы – все три. Раскрыла на полу. Начала складывать.
Платья на плечиках – в первый. Кофты – во второй. Тапочки, халат, косметичка – в третий. Я работала молча. Минут сорок. Тамара Петровна стояла в дверях. Антон – за ней.
– Лена, остановись.
– Антон, ты можешь помочь. Или не мешать.
– Лена, это моя мать!
– Я знаю. Поэтому я ей собираю чемоданы аккуратно. Чтобы ничего не помялось.
Я закрыла третий чемодан. Защёлкнула замки. Выкатила в коридор.
Подняла зайца Мишкиного. Понесла в его комнату. Открыла дверь – пусто. Кровать стоит, но вещи все вынесены.
Я начала переносить коробки обратно. Шесть коробок. Заяц на стол. Машинки на полку. Книжки на место.
Потом достала телефон ещё раз.
– Здравствуйте. Такси на завтра, на семь утра, до Шереметьево. Адрес… Да, оплата картой. Заказ оформляю на имя Соколова Тамара Петровна.
Подтвердила. Положила трубку.
Подошла к Тамаре Петровне. Достала из кошелька восемь тысяч шестьсот наличными. Десять купюр.
Протянула.
– Тамара Петровна. Это деньги за ваш билет. Я вернула вам наличными, чтобы вы видели – я не за ваш счёт. Билет на завтра, рейс в восемь сорок. Такси приедет в семь утра. Ваш телефон я водителю продиктовала. Чемоданы я собрала. Это – ваш потолок в нашей квартире. Дорога домой.
Она не взяла деньги.
– Антон!! – закричала она. – Ты слышишь, что она говорит?! Ты же мужик!
Антон стоял. Молчал.
Я положила деньги на тумбочку рядом с её сумкой.
– Тамара Петровна. Ваш ключ от нашей квартиры, пожалуйста.
Она прижала сумку к себе.
– Не отдам.
– Отдадите. Иначе я завтра поменяю замок. Я не хочу так делать. Отдайте по-хорошему.
Она посмотрела на Антона. Он смотрел в пол.
Достала ключ из сумки. Бросила на тумбочку. Зазвенело.
– Спасибо, – сказала я. – Вечером я вам приготовлю ужин. Ваш любимый – котлеты с пюре. Поужинаем. И ляжете спать. В семь утра поедете.
Развернулась. Ушла на кухню. Поставила воду на картошку.
Руки тряслись. Картошку чистила – нож соскальзывал. Один раз порезалась. Палец сунула под холодную воду. Стояла. Считала до десяти. До двадцати. До пятидесяти.
В кухню зашёл Антон.
– Лен.
– Антон.
– Ты понимаешь, что ты сделала?
– Понимаю.
– Через мою голову.
– Антон. Ты двенадцать лет молчишь. Я ждала. Сегодня я перестала ждать.
Он сел за стол. Опустил голову на руки.
Я доварила картошку. Пожарила котлеты. Накрыла на троих. Тамара Петровна не вышла к ужину.
Я отнесла ей тарелку. Поставила на тумбочку.
– Поешьте. Завтра рано вставать.
Она лежала на кровати. Лицом к стене. Не повернулась.
Я вышла. Закрыла дверь. Тихо.
Антон сидел на кухне. Тарелку не тронул.
Я села напротив. Взяла котлету. Прожевала. Проглотила.
– Антон. Сейчас Мишка придёт со школы. Я ему скажу, что бабушка уезжает завтра. И что его комната – его. И что вечером мы все вместе пойдём в детский магазин и купим ему новый стол. Ты со мной?
Молчание.
– Антон.
– Лен. Она не простит.
– Я знаю.
– И я не знаю, прощу ли я.
Я посмотрела на него.
– Антон. Решай. Только сегодня.
Встала. Помыла свою тарелку. Ушла встречать Мишку.
***
Утром в семь приехало такси. Я разбудила Тамару Петровну в шесть. Сварила кофе. Поставила перед ней.
Она пила молча. Не смотрела на меня.
В шесть пятьдесят пять водитель позвонил снизу. Антон спустил чемоданы. Все три. Тамара Петровна вышла в прихожей.
Я подала ей куртку. Помогла надеть.
– Тамара Петровна. До свидания. Долетите хорошо.
Она посмотрела на меня. Один раз. Глаза сухие, злые.
– Запомни этот день, Елена.
– Запомню.
Она вышла. Антон проводил до машины. Вернулся через десять минут. Один.
Сел на кухне. Молчал.
Я налила ему кофе. Села напротив.
– Антон.
– Лена, я не знаю, что сказать.
– Не говори.
Мишка проснулся в семь тридцать. Зашёл на кухню в пижаме. Заспанный.
– Мам. А бабушка где?
– Бабушка домой улетела, сынок. В Воронеж.
Он постоял. Потёр глаз.
– Совсем?
– Совсем.
Он кивнул. Сел. Я налила ему какао. Положила бутерброд.
– Мам. А моя комната моя?
– Твоя, сынок. Твоя.
Он посмотрел на меня. И улыбнулся. Первый раз за две недели.
***
Прошло три недели.
Тамара Петровна не звонит. Антон ездил к ней в Воронеж в прошлую субботу. Один. Я не поехала. Вернулся в воскресенье вечером – мрачный. Сказал только: «Мама передаёт тебе, что ты выгнала больную старуху на улицу. Что у неё давление. Что вся родня знает».
Знают. Сестра Антона Оля написала мне в мессенджере: «Лена, я тебя не осуждаю, но мама очень плохо. Ты могла бы извиниться?»
Я не ответила.
В нашей квартире тихо. Антон со мной разговаривает. Но не как раньше. Прохладнее. Я не знаю, прошло у него или нет.
Мишка спит в своей комнате. С зайцем. Без коробок.
Я сплю. Спокойно. Впервые за месяц.
Иногда ночью я думаю – а если бы тогда я не позвонила в кассы? Если бы я промолчала, как двенадцать лет молчала? Тамара Петровна сейчас бы жила в большой комнате. Мишка – у неё. Мой ключ был бы у неё. Моя зарплата – на её карте.
А Антон – тот же. Молчащий.
Я выбрала.
Через голову мужа. За один день. Без переговоров.
Перегнула я тогда – сама, без согласия Антона, собрала свекрови чемоданы и сдала её билет за свой счёт? Или правильно сделала, что не дала ей сесть нам на шею?
Что скажете, девочки?