Предыдущая глава:
Утро в оазисе началось не с привычного пересвиста птиц или мягкого блеяния коз в загоне. Оно началось со звука, который, казалось, прошил само небо Ян-Ура насквозь. Это был вой, но в нем не было ни призыва к охоте, ни торжества силы. Хриплый, надтреснутый, он шел откуда-то из самой глубины земли, переходя в захлебывающийся стон. Так воет только тот, у кого в одно мгновение вырвали сердце, оставив в груди лишь черную, ледяную пустоту.
Ингрид в этот миг была у очага. Звук ударил ее в спину, заставив выпустить из рук черпалку. Она не успела ничего понять умом, но ее тело среагировало раньше — внутри все сжалось, дыхание перехватило, а к горлу подкатил липкий страх. Она не знала, что случилось, но она почувствовала, как в мире что-то безвозвратно сломалось. Словно одна из опор, державших свод ее жизни, рухнула в бездну.
Она вылетела из пещеры, не разбирая дороги. Ульф был неподалеку, он обтесывал поваленное дерево, готовя новые жерди для загона. Он уже стоял неподвижно, сжимая в руке топор, и его лицо было серым, как придорожный камень. Он тоже слышал.
— Уль! — Ингрид выдохнула это имя вместе с остатками воздуха. — Там... что-то у Саргата... Сердце рвется, Уль! Бежим!
Она не ждала ответа. Она бросилась вперед, прочь от тепла пещеры, туда, откуда доносился этот невыносимый, рвущий душу звук. Ульф бросил топор и в два прыжка оказался рядом. Они бежали напролом, не выбирая троп, не глядя под ноги. Огромные, влажные листья папоротников хлестали Ингрид по лицу, оставляя на коже тонкие, жгучие полосы, но она не чувствовала боли. Ее левое колено, которое обычно напоминало о себе при каждом резком движении, сейчас словно онемело. Она не хромала — она летела, ведомая этим страшным, затихающим воем.
Под ногами хлюпала влажная земля оазиса, пахло прелой зеленью и горячим паром, но чем дальше они бежали, тем острее становился воздух. Впереди, у самой границы, где тепло Ян-Ура встречалось с ледяным дыханием гор, стоял густой, непроглядный туман.
На пути им попались двое Серых. Они только отскочили в сторону от бегущих и прижались к замшелым валунам, плотно прижав уши к затылкам. Их хвосты были поджаты, а в глазах, застыло странное, почти человеческое понимание пришедшей беды. Они проводили Ингрид и Ульфа долгими, неподвижными взглядами, словно признавая их право быть там, куда пришла беда.
Ингрид споткнулась о корень, упала, разодрав ладони о камни, но тут же вскочила, даже не взглянув на кровь. Ульф подхватил ее под локоть, помогая преодолеть последний подъем. Они вырвались из оазиса Ян-Ура в «Серую зону».
Здесь мир мгновенно изменился. Влажное тепло оазиса осталось позади, и в лицо им ударил резкий холод. Воздух стал прозрачным и колючим, легкие обжигало при каждом вдохе. Пар от их разгоряченных тел густыми клубами вырывался изо рта, застилая обзор. Вой Айни здесь был таким громким, что он, казалось, вибрировал в самих костях. Это был уже не просто звук — это была физическая боль, заполнившая все пространство между скалами.
Они продрались сквозь последние кусты, покрытые инеем, и замерли. Впереди, на небольшом пятачке промерзшей земли, окутанном ледяным туманом, открылось то, к чему нельзя было подготовиться. Ингрид прижала руки к груди, чувствуя, как мир вокруг нее начинает медленно вращаться, а тишина, наступившая после последнего, оборвавшегося воя Айни, стала тяжелее любой горы.
Саргат лежал на боку, вытянувшись во всю свою мощную длину. На первый взгляд он казался спящим. Однако смерть сделала его тело тяжелым, неподвижным, похожим на серый гранитный валун, который веками врастал в эту землю. Его густая шерсть, еще недавно хранившая тепло бега, теперь была подернута тонкой коркой инея. Каждая ворсинка застыла, превратившись в ледяную иглу. Глаза его были прикрыты, и в этой неподвижности не было мира — была лишь окончательная, звенящая пустота.
Волчата были здесь же. Они еще не знали, что такое смерть. Для них отец был самой надежной скалой в мире, и они не могли понять, почему эта скала вдруг стала такой холодной. Самый смелый, с белым пятнышком на груди, настойчиво тыкался мокрым носом в жесткую шею Саргата, пытаясь разбудить его, вызвать хотя бы короткое ворчание. Другой, поменьше, жалобно попискивал, припадая на передние лапы и заглядывая в неподвижную морду вожака. Они ждали игры, ждали защиты, но в ответ получали лишь безмолвие промерзшего камня.
Айни лежала рядом, почти вплотную к спине Саргата. Она не выла больше. Ее голова покоилась на вытянутых лапах, а взгляд, устремленный в никуда, был полон такого черного, беспросветного отчаяния, что у Ингрид перехватило дыхание. Волчица словно сама наполовину ушла вслед за ним, оставив здесь лишь свою изможденную оболочку. Она видела людей, но даже ухом не повела — ее мир рухнул, и в этом обвале больше не было места ни страху, ни осторожности.
Ингрид сделала шаг, другой, и ноги ее подкосились. Она рухнула на колени прямо в ледяную крошку, не чувствуя, как холод вгрызается в плоть.
— Саргат... — прошептала она.
Голос ее был едва слышен, но в этой тишине он прозвучал как треск ломающегося льда. Она протянула дрожащую руку и коснулась его головы. Шерсть была жесткой, чужой. Под пальцами не было привычного биения жизни, не было того ровного тепла, которое согревало ее в самую страшную ночь ее изгнания. Это был не ее друг. Это была лишь пустая оболочка, оставленная тем, кто один из первых признал ее в этом мире.
Ингрид смотрела на волчат, на их тщетные попытки дозваться до отца, и внутри нее что-то лопнуло. Вся боль, которую она копила с того дня, как ее выгнали из племени, все одиночество, все страхи и вся та тяжесть, что легла на нее вместе с именем Великой Матери, вдруг слились в один невыносимый ком.
Она запрокинула голову, и из ее груди вырвался крик. Это не был плач женщины. Это был вой, в котором слились голоса всех ветров Ура-Ала и стоны всех камней, что когда-либо падали в бездну. Звук этот, рожденный в самой глубине ее существа, ударил в скалы, отразился от ледников и покатился по хребтам, становясь все громче и страшнее. Ингрид ревела, захлебываясь горем, и в этом крике было все: и прощание с настоящим другом, и ярость на судьбу, и мольба о тех, кто остался сиротами на этом льду.
И в тот же миг мир вокруг замер. Эхо ее крика еще металось между пиками, но все остальное погрузилось в такую тишину, какой Ура-Ал не знал с начала времен. Птицы, что кружили над распадками, камнем упали в свои гнезда и затаились. Звери в лесах оазиса замерли, прижав уши, боясь даже дышать. Сама Гора, казалось, перестала дышать паром своих источников, прислушиваясь к этому нечеловеческому горю. Не было ни шороха, ни вздоха ветра — только этот бесконечный, рвущий пространство плач Ингрид, который заполнял собой каждую щель в камнях, каждую пядь промерзшей земли.
Ульф стоял в нескольких шагах позади. Он сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони до крови. Он видел, как содрогается ее хрупкое тело под тяжелой накидкой, видел, как она бьется в этом горе, и чувствовал свое полное, окончательное бессилие. Он был охотником, он знал, как убивать и как защищать, но он не знал, как чинить разорванную душу. Он понимал, что сейчас к ней нельзя подходить. Нельзя обнимать, нельзя утешать словами, которые все равно будут пустыми. Ей нужно было выплеснуть эту черноту, иначе она выжжет ее изнутри.
Он смотрел на тело Саргата — своего брата, своего молчаливого союзника — и в его глазах тоже стояла сухая, жгучая горечь. Но он оставался на месте, как верный страж, охраняя этот страшный обряд прощания.
Ингрид продолжала кричать, и казалось, что ее голос — это единственное, что еще держит этот замерший мир от окончательного распада. Она плакала за всех: за Саргата, за Айни, за себя и за ту непосильную ношу, которую ей теперь предстояло нести. И тишина гор принимала этот плач, впитывая его в свои вечные льды, словно признавая: сегодня на тропах Ура-Ала действительно умер вожак-сын Гор, и Великая Матерь оплакивает его так, как подобает только ей.
Крик Ингрид медленно затихал, переходя в надрывное, сухое всхлипывание. Силы оставили ее так же внезапно, как и пришли. Она сидела на коленях в ледяном крошеве, тяжело дыша, и плечи ее мелко дрожали под меховой накидкой. Волчата, напуганные ее криком и тишиной, исходящей от отца, жались к ее ногам. Ингрид, повинуясь какому-то древнему, не рассуждающему инстинкту, потянулась к ним. Она сгребла всех четверых в охапку, прижимая пушистые, пахнущие молоком комочки к своей груди. Она качалась из стороны в сторону, зарывшись лицом в их мягкий мех, и ее тихие слезы капали на их головы, замерзая крошечными льдинками.
Ульф понял, что время пришло. Он подошел к телу Саргата. Волк был тяжелым, его плоть уже окончательно схватилась морозом, став твердой, как древесина старого кедра. Ульф обхватил друга под грудь, напряг спину и поднял его. Он нес его медленно, стараясь не задевать камни, к подножию высокой скалы, что закрывала это место от северного ветра.
Положив Саргата на землю, Ульф принялся за работу. Он разгребал снег руками и ногами, пока не добрался до самого основания Горы — до черного, холодного гранита. Здесь, в этой нише, он уложил вожака, выпрямив его лапы и повернув морду в сторону великих пиков Ура-Ала.
Ульф начал собирать камни. Он брал тяжелые валуны, обломки скал, и каждый раз, когда камень с глухим стуком ложился на место, в его памяти вспыхивал обрывок их общей тропы.
Вот первый камень. Ульф вспомнил тот день в распадке, когда он нашел Саргата раненым. Волк смотрел на занесенный топор и готов был встретить смерть, и Ульф уже занес руку, чтобы оборвать его мучения. Но Ингрид... она встала между ними. Ее голос, тонкий, но твердый, до сих пор звучал в его ушах: «Ты лучший охотник, Уль, но ты не палач». Тогда он не понял ее, но топор опустил. И этот камень, легший рядом с Саргатом, был его запоздалым «спасибо» за то, что она оказалась мудрее.
Второй камень, побольше. Ульф вспомнил их путь к шаману. Саргат не просто шел рядом — он вел свою стаю, он делил с ними каждый шаг. Когда волокуши застревали в глубоком снегу, волк впрягался в лямки вместе с Ульфом, толкая их своей мощной грудью. Он был воином, который не просил пощады и не знал страха. Он разделил с ними тяжесть изгнания, сделав ее своей.
Третий камень. Ульф вспомнил свою клятву. Тот вечер у костра, когда он смотрел на Саргата и понял, что больше никогда не сможет поднять руку на волка, чтобы снять с него шкуру. Он вспомнил, как достал кусок старого волчьего меха, который использовал как подстилку, и так же, как сейчас сложил над ним погребальный холм. С того дня они стали братьями одной крови, одного дыхания.
Камни ложились один за другим, скрывая серую шерсть, мощные бока, застывшую морду. Ульф работал молча, пот катился по его лицу, замерзая на бровях, но он не останавливался. Он строил Курган так, чтобы ни один зверь, ни один ветер не смог потревожить покой вожака.
Он вспомнил их последнюю встречу здесь, в Ян-Ура. Как Саргат привел Айни, как он доверил им своих щенят. Теперь Ульф начинал понимать — Саргат прощался. Видимо он чувствовал, что его тропа подходит к обрыву, и он сделал все, чтобы его род продолжился в тепле, под защитой Человеческой Самки.
Айни все это время не шевелилась. Она смотрела, как растет каменный холм, и в ее глазах, отражавших серое небо, медленно гасло отчаяние, сменяясь тихой, покорной печалью. Она приняла этот обряд. Она видела, что Человек отдает ее вожаку последнюю дань уважения.
Ульф взял последний камень — плоский и тяжелый. Он поднял его над головой и осторожно положил на самую вершину Кургана. Работа была закончена. Перед ним высился строгий, надежный холм, который теперь стал частью самой Горы. Ульф выпрямился, тяжело дыша. Он положил ладонь на холодный камень и закрыл глаза.
— Ушел в Долину Вечной Охоты лучший воин и сын Горы, — голос Ульфа был низким, он вибрировал в морозном воздухе, сливаясь с гулом ветра. — Доброй охоты тебе, Саргат, брат мой. Пусть твоя тропа там будет легкой, а добыча — богатой. Мы тебя не забудем.
Он постоял так еще немного, отдавая последнюю честь тому, кто научил его видеть в звере душу. Затем он обернулся к Ингрид. Она все еще сидела в снегу, баюкая волчат, и ее всхлипывания стали совсем тихими.
Ульф подошел, протянул руку и помог ей подняться. Она встала, прижимая к себе двоих щенков, а двое других поплелись следом, тычась в ее унты. Айни медленно поднялась, встряхнулась, словно сбрасывая с себя оцепенение, и подошла к Ингрид. Она коснулась носом ее руки, и в этом жесте было все: и общая потеря, и новый договор.
Они уходили от Кургана в сторону тепла оазиса. Ульф шел последним, ни разу не обернувшись. Он знал, что Саргат теперь всегда будет за их спинами — не живой плотью, а духом, охраняющим границы Ян-Ура.
Продолжение следует.
Копирование текста ЗАПРЕЩЕНО.
Автор Сергей Самборский.