История Юли, которой пришлось вырастить себя самой
Мне 34. С виду — обычная женщина. Работа, квартира, муж. Но внутри — бетонный пол, который я заливала годами, чтобы не провалиться в детство.
Я не жалуюсь. Я просто не понимала ровно до того момента, пока не стала взрослой: почему мама, которая сама сбежала от отца-тирана, не спасла меня от такого же ада? Только в другой упаковке — от бабушки.
Сейчас я знаю ответ. Но он не лечит.
Отец, которого мы боялись
Мне было года четыре или пять. Мы жили все вместе — мама, папа, я. Папа был… страшным человеком. Я помню два ярких теплых пятна: как он читал мне сказки на ночь. Его голос, книга, ощущение защиты. А рядом — холодные, ледяные картинки: как он с ноги ударил нашу собаку — она завизжала, я заплакала. И самое страшное: как он схватил маму за волосы и потащил к лестнице. Восьмой этаж. Она билась головой о ступеньки, кричала. Я стояла в дверях и орала. Наверное, это был последний эпизод, моей памяти.
Мама ушла от него. Мы переехали. Новый садик, чужие дети. А он иногда приезжал — красивый, весёлый, с подарками. Я не понимала, почему он не живет с нами. Потом он умер — передоз. Мама сказала: «Он болел, наркотики. И был очень ревнивый. Но он нас любил».
Я долго верила, что любовь может быть такой — больной, жестокой, прерывистой. Пока не поняла, что просто любовь не калечит.
Бегство из одного ада в другой
Мама осталась одна. Она вышла на работу — дневные и ночные смены на фабрике. Денег не хватало. Меня пришлось оставлять с её мамой — моей бабушкой. Бабушка, когда не пила, была настоящей: пироги, сказки, тепло. Но стоило ей глотнуть — и начинался запой на две недели. Человека подменяли.
Чужие люди в доме. Запах перегара, дешёвого табака, грязных тел. Я, маленькая, сижу ночью под столом, плачу. Мамы нет. Вокруг чужие ноги в драных носках, бабушкины собутыльники. Мне хочется пить. Я прошу. И кто-то протягивает мне под стол рюмку с водкой. Я плююсь, плачу, а они ржут.
Мне пять лет. Или шесть. Может семь.Разницы нет.
Потом бабушка начала приводить любовников. Трахалась прямо при мне, пока мама в ночную. Я зажмуривалась, затыкала уши, убегала в другую комнату. Но стены тонкие. Я слышала всё.
Когда бабушка превратилась в чудовище
Когда я стала старше, бабушка не просто пила — она стала агрессивной. Избивала меня. Могла вцепиться в волосы, ударить скалкой. Я не помню, когда это началось, — просто привыкла к синякам. И к тому, что соседи стучатся или звонят: «Ваша бабушка валяется пьяная во дворе, вся в крови». Мы с друзьями (у нас во дворе таких детей-изгоев было несколько) шли и тащили это грязное, обоссанное, вонючее тело домой.
Я отмывала её, переодевала, укладывала. Мне было 12-13
Никто не приходил на помощь. Мама была на работе — она не видела. Или не хотела видеть? Иногда мама орала на бабушку, дралась с ней. А наутро — снова на смену, оставляя меня с этим монстром.
Я злилась. Не на бабушку — она была больной. Я злилась на маму.
Самый главный вопрос
«Почему ты меня не защитила?»
Я носила этот вопрос в себе 30 лет. Мама сбежала от отца, потому что он поднял на неё руку. Но она оставила меня с женщиной, которая поднимала руку на меня. Которая унижала меня, позволяла чужим мужикам надо мной глумиться, которая… я не могу подобрать слово. Которая предала меня, просто закрыв глаза.
Мама не была злой. Она была сломленной, уставшей, работающей без выходных. Она мечтала, что я вырасту и уеду. Но она не подумала, что в 13 лет я могу не выжить в этом аду. Что я могу сломаться. Что я уже сломана.
Я до школы боялась чужих пьяных рук. Я до сих пор иногда просыпаюсь, потому что мне снится тот стол, под которым я пряталась.
Итог, который я вынесла из всего этого
Я не стала наркоманкой. Не стала алкоголичкой. Не бью своих детей. Я научилась выживать.
Но я до сих пор не знаю, как простить маму. И я осталась с этим грузом.
Ответ, который я нашла для себя: мама тоже была жертвой. Она не умела любить правильно. Она не умела защищать — потому что её никто не защищал. Она выбрала работу, потому что боялась голода. А то, что происходило со мной, она вытеснила — иначе сошла бы с ума. Но это не оправдание. Это диагноз нашей семьи.
Я могу её понять. Но простить — нет.