Вопрос: После нынешней зимы, все плетистые розы пришлось обрезать где-то по колено. Всё остальное обмерзло. Может посоветуете, нужно ли чем-то специально обрабатывать? Уж очень хочется, чтобы быстрее обросли.
Ответ: В таких случаях лично я использую монофосфат калия. По листу. 10 гр/10 литров. Он вообще большой молодец.
Но справедливости ради должна заметить, что розы и без этого обрастут. Обмерзшие плети всё равно не восстановить, конечно, новые ждать придётся. Однако, если можно помочь, отчего не помочь?
Вопрос: Наталья у меня вопрос, может он простой для всех, но я с этим сталкиваюсь впервые, так как до этого розами занимался покойный отец, на розах появилась мучнистая роса, чем лучше обработать и как? Доверия интернету честно говоря уже мало, хочется мнения профессионала по розам, Заранее спасибо!
Ответ: Лично я пользуюсь Фальконом. Это системник, трехкомпонентный, то есть широкого спектра действия. Особенно хорош тем, что не вызывает резистентности, то есть можно применять весь сезон, не чередуя с другими препаратами.
Неплохо показали себя Топаз и Скор, но Фалькон лучше для меня.
Главная проблема - приобрести не контрафакт. Он профессиональный, потому оригинал всегда в больших емкостях. Я приобретаю в спецмагазине. Они фасуют в мелкую тару, да. Но за годы покупок пока, тьфу-тьфу, подделок не было.
10 мл/10 л воды для лечения. Для профилактики вдвое меньшую дозу. Кратность обработок - раз в две недели, если роса уже есть. Для профилактики - раз в месяц. Можно использовать в баковых смесях с инсектоакарицидами и удобрением. Опасен для пчёл.
Не указываю название ИМ, ибо прилетит за рекламу.
Вопрос: Восхитительно! Просто смотрела, не дыша... Неимоверная красота! А вы привыкаете к такому? Или иногда: да я просто бог роз!
Ответ: Чудный коммент, просто вот улыбнулась от души. По-доброму, конечно. Нет, не привыкаю, каждый раз - ох тыж ёлки-иголки, красотища! А вот глаз замыливается, что есть, то есть.
Вечно кажется, что всё не так, не то и могло быть лучше. Критическое мышление, будь оно неладно и благословенно одновременно. Ну и перфекционизм в полный рост.
Но от этого есть лекарство. Покинуть на какое-то время сад свой, а потом вернуться и словно новыми глазами увидеть красоту и прелесть. И порадоваться делу рук своих.
Насчёт же «... вот когда я играл Бога» , гм. Когда неумеренно хвалят и восторгаются близкие, гордясь мною больше, чем собой, неизменно отвечаю:
- Корону мне! И пьедестал! Щас залезу и буду гордо озирать окрестности!
И хохочу, понижая градус пафоса. Люблю этот приемчик, батос называется. Умный человек, это тот, кто умеет посмеяться над собой в первую очередь. И не относится к себе же чересчур серьёзно. Опасное то дело, можно забронзоветь и понеприятнеть, а я и так далеко не найс товарищ.
Однако восхищение и похвалы саду принимаю с благодарностью, потому что вижу и чувствую - от души. За что спасибо искреннее.
Не даром Достоевский и Щедрин любимы безмерно
Рассказ опять мрачный, да. Прям предупреждаю, поскольку дорогой супруг, прочитав предыдущий, высказался в том смысле, что "оно хорошо, конечно, но настроение на весь день покосила!" Странный парень, столько лет со мной живёт, а всё не привык. Да оно и к лучшему. Когда с человеком не соскучишься, жизнь интереснее.
Зайчик
«– А теперь скажи мне, что это ты все время употребляешь слова «добрые люди»? Ты всех, что ли, так называешь?
– Всех, – ответил арестант, – злых людей нет на свете»
Она была старуха, она умирала, и он ненавидел её. За то, что она умирала, за то, что старуха, за то, что ему было страшно остаться без нее, но особенно за то, что он никогда не признался бы в этом.
Не озвученные страхи во много раз тяжелее и реальнее, они как ртутный дым, как дурной сон, как навязчивая мелодия психопата, слышимая всегда, всегда. От них нет избавления, кроме как рассказать, извергнуть на всеобщее обозрение или хотя бы кому-то одному, тайно доверить, пусть постороннему, но живому, слышащему, дышащему, глядящему не пустыми устричными глазами. Такого не было в его жизни. Как и многого другого. Была старуха, заполняла своим присутствием, совсем не стариковской энергией всю его немудрящую, скособоченную жизнь, придавала ей вкус и смысл, он чувствовал себя сильным и настоящим, он жил.
А теперь она умирала, тяжело и некрасиво, трудно выпрастываясь из тенет жизни, выхаркивая, выблевывая её порциями, крохотными, как лепта вдовицы. Он присутствовал при этом, наблюдал, пытался быть полезным, осознавая свою беспомощность и смешную, кукольную ненужность. Она смотрела мимо него обращенными внутрь глазами, что-то говорила, выталкивая вместе с использованным воздухом из груди обрывки слов, ему казалось, что они липнут к его лицу, рукам, телу, как волглые палые листья, напитанные туманом и он постоянно непроизвольно «умывал» лицо обеими ладонями и отряхивался.
Старуха видела и понимала, она всегда понимала почти все, но уже ничего не могла, сил не хватало даже на привычную сардоническую усмешку. Губы её были теперь вечно сухи, в трещинах и корчились уже только от боли и бессилия. Большая, костистая, словно лошадь, плоская, ватная, она лежала, вдавленная в постель собственной долгой жизнью и боролась с ней за каждый вдох, не желая делать последний, завершающий, полагающийся всякой твари. Старуха всегда любила быть наперекор, стоять поперек, мешать и вмешиваться, обозначать круто и резко свое присутствие в жизни, решать за себя и за других, она плевала на всех и вся, совершала странные и непозволительные поступки и хохотала над всеми, кто пытался как-то выразить свое мнение. Ничье, кроме своего она не принимала в расчет и всегда была права. Она была победительницей, но смерть равнодушна к жизненным достижениям.
Смерть терпеливо наблюдала за корчами старухи вместе с ним. Он ощущал её присутствие, как ощущают наступление ночи, даже если в доме плотно задвинуты шторы и стоят часы. Смерть прорисовывала свинцовыми красками его страхи, процарапывала их линии и узоры на внешне безучастном лице и отражала в лице старухи. Та становилась еще беспокойнее, все старалась договорить начатое, скомканными, полумертвыми фразами засыпать его, может успокоить, может похоронить вместе с собой.
Дни проходили, как сны маньяка, изматывали, будто томительная «моряна», забивающая легкие парным, тяжелым, насквозь пропитанным соленой водой воздухом близкого, злого моря. Он ходил в магазин, приносил жалкие продукты, еще поддерживающие силы старухи, сам почти не ел. Исхудал, впадины висков стали провалами, глаза утонули в грязно-серых лужах подглазьев, лицо вытянулось, было обметано неряшливой пегой щетиной и только это уже отличало его от лица старухи.
Она пыталась взять его руку в свои, как когда-то, и он пугался прикосновения, а главное вида её прежде таких живых и сильных рук, красивых всегда, несмотря на раздавленные вечной работой пальцы, глубокие морщины, браслеты и кольца артритных суставов, короткие, смытые ногти – старуха была врачом, известным хирургом, сколько жизней были вытянуты этими её руками. Включая и его, никому не нужную, собачью жизнь.
Она и подобрала его, как собаку, в подъезде, когда он, корчась от боли в отбитых еще в детстве почках, пьяный от температуры и дешевой водки, приладился сдохнуть уже наконец в темном, зассаном углу. Он смутно помнил, как она втащила его в квартиру, как ловко, умело раздела, выкупала, что-то вколола, напоила из смешного поильника с синими, морозными узорами теплым и он заснул почти на двое суток. А когда очнулся, свет в комнате был бледно-зеленым, нарядным, высоким и старуха сидела рядом, насмешливо и строго глядя прямо в лицо.
Она почти ничего не спрашивала у него, только имя и давно ли скитается по подъездам. Он отвечал с трудом, слова всегда были врагами, с детства, люди смеялись над ним, над его лицом, раздвоенной губой, шепелявой, невнятной речью, неловким от постоянного страха и побоев телом. Родители избивали или не замечали его в своем пьяном угаре. Потом был детский дом, потом школа для детей с ЗРР, окончательно вытравившие все надежды на то, что в мире есть добро и любовь, потом несложная работа, профессии его обучили, как обучают трюкам не слишком сообразительную собаку. Потом улица, когда ушлые люди помогли избавиться от квартиры, данной ему от государственных щедрот. А потом он лежал в чистой, пахнущей чем-то травяным постели, смотрел на старуху, которая улыбалась насмешливо, но ласково и ему казалось, что это сон. Хотелось в туалет, он долго терпел и боялся сказать и в результате обмочился, сжался в ужасе, ожидая побоев, крика, чуть ли не смерти. Старуха отругала его, отвела в ванную, показала туалет и велела вовремя туда наведываться, но не била и даже, похоже, не рассердилась.
Так началась его другая жизнь. Которая сейчас уходила вместе со старухой, он это знал. Приходили её дети, два сына, оба уже пожилые, степенные, вальяжные, смотрели мимо него, как всегда, разговаривали с матерью, заботливо и нежно, настаивали на сиделке, от которой старуха отказывалась яростно и неумолимо, и в глазах её разгорался огонь бунта, и ему казалось, что пират взбирался на мачту и размахивал черным флагом, скаля в усмешке жестокие зубы. Сыновья нетерпеливо и устало переглядывались, отчаявшись сломить этот упрямый дух, целовали мать, оставляли цветы и продукты, говорили о том, что скоро она поправится, что все этого ждут, но он видел, что ждут они одного – когда смерть уже освободит эту квартиру с высокими потолками и узкими окнами, за которыми сейчас и казалось, что навсегда, бурное небо перемалывало в облачных, сизых жерновах остатки пожухлого, осеннего света.
В один из этих свинцовых дней старуха вдруг приободрилась, стала подниматься в постели, заговорила прежним напористым и живым тоном. Позвала его, долго вглядывалась в худое лицо с раздвоенной губой, в провалившиеся глаза, молчала и слезы стояли в её глазах. Потом она гладила его по голове и рассказывала что-то, он не вникал, просто слушал и успокаивался, но не до конца. Звериное чутье говорило ему, что смерть не ушла, она здесь, опасно близко, она ждет. Голос старухи, ее привычно-ласковые, потеплевшие руки, словно зачерпнувшие последний глоток жизни, отвлекали его от серых, пугающих мыслей, настраивали на бледно-зелёный, умиротворяющий лад.
На следующий день пришел один из сыновей, нахмурясь, оглядел мать, потом молча, не говоря ни слова – они вообще не разговаривали с ним, – взял его за плечо и вытолкнул в кухню, плотно притворив дверь. Он послушно остался там, куда его выдворили, но прислушивался к тому, что происходило в комнате. Старуха говорила о нем, он понимал всё, она просила за него этого сытого, красивого мужчину, в голосе её звучали непривычные нотки, а сын отвечал резко и недовольно, он отказывал матери, отказывал категорически, думая, что отказывает ему.
После разговора и ухода сына старуха долго лежала, глядя в потолок опять вывернутыми, безжизненными глазами, а он сидел рядом, робко держа ее теплую, родную руку и ждал, сам не зная чего.
……………………
Их кремировали в один день, вместе. Эту просьбу матери сыновья не посмели не выполнить. Никто не узнал, что он умер от укола фентанила. Было ему двадцать четыре года, по паспорту был он Борисом Ивановичем Приговым. Старуха звала его Зайчик. Она никогда не бросала тех, кого приручила.
2018 год.
Ставрополье. Ногайские степи.