Глава 2. Наблюдатели
Анна стояла посреди коридора и пыталась унять дрожь в руках.
Стрелки на часах больше не двигались. Снова замерли — теперь уже навсегда, как ей показалось, — на той же цифре восемь пятнадцать. Анна смотрела на них и не могла вспомнить, сколько времени прошло с того момента, как она впервые проснулась. Минута? Час? Целая вечность?
В квартире было тихо.
— Надо начать всё сначала, — мысленно приказала она себе. —Начну с начала.
И легла в кровать, закрыв глаза.
Она вообще была человеком, который не паниковал. Это качество в семье считали семейным — папа шутил, что у них вместо крови течет жидкое спокойствие. За двадцать семь лет жизни Анна не попадала в серьезные передряги, но не потому, что ей везло, а потому, что умела их обходить. Трижды она предотвращала конфликты на работе (два раза — когда увольняли коллег, один раз — когда чуть не уволили её саму). Один раз вытащила провалившегося под лед собачника в парке, просто потому что рядом никого не было, а она успела оценить расстояние и толщину льда за те три секунды, пока другие кричали.
Мама говорила: «У тебя внутри якорь». Папа уточнял: «Железобетонный».
Жизнь у Анны была обычная, но по-хорошему обычная. Детство в этой самой квартире, с бабушкиными пирожками и дедушкиными рассказами о войне (она их не любила, но слушала). Школа без травли, институт без завалов, работа — дизайнер в небольшом издательстве — без нервотрепки. Мама и папа жили в соседнем районе, здоровы, на пенсии, каждое последнее воскресенье ждали её в гости с тем самым бабушкиным сервизом, который пережил всё.
Был даже парень. Игорь. Познакомились полгода назад в кофейне — он перепутал её стол, извинился, разговорились. Обычная история. Работает в IT, спокойный, предсказуемый, ни разу не повысил голос. Анна думала, что это, наверное, оно. Не любовь до гроба, но тёплое, надёжное, правильное. Вчера они должны были встретиться — он обещал зайти вечером, принести тот самый сыр, который она любит, из магазина у метро.
Вчера.
Анна села на кровати и попыталась ухватить вчерашний день за хвост. Он ускользал. Она помнила утро позавчера — совещание, дурацкий макет, который правили в пятый раз. Помнила вчерашний вечер? Смутно. Кофе? Книга? Она любила читать перед сном, дочитывала детектив, какой-то скандинавский, там всё время шёл дождь. Но что было после книги — провал. Пустота. Не сон, а именно провал, будто кто-то вырезал кусок плёнки и склеил оставшееся.
Игорь приходил? Она не знала. В комнате не было его следов — ни чашки из-под кофе, ни забытой зарядки, ни записки на столе. Но ощущение было такое, будто кто-то был. Или должен был быть.
Анна потёрла виски. Ладно. Сейчас она ещё раз встанет, сходит в душ, сварит кофе, и всё встанет на свои места. Она не из тех, кто расклеивается из-за плохого сна или забывчивости. Железобетонный якорь, как говорит папа. Игорь над этим смеялся: «У тебя даже тапки дисциплинированные». Она смеялась в ответ. Всё было хорошо.
Всё будет хорошо.
...через несколько минут, стоя у зеркала в ванной, она поймала своё отражение и вдруг подумала: а какое у неё было лицо, когда она открыла глаза? Испуганное? Удивлённое? Она не помнила. Она вообще плохо помнила момент пробуждения — только это смутное «что-то не так».
Она посмотрела в глаза своему отражению. Те же карие, с крапинками, мамины глаза смотрели на неё спокойно и внимательно. Анна кивнула себе и пошла на кухню.
В коридоре её встретил тикающий звук. Она остановилась, нахмурилась.
Часы на стене, сломавшиеся два года назад, показывали восемь пятнадцать и отсчитывали секунды. Анна моргнула.
Часы не могли идти. Она помнила тот день, когда они встали — бабушка расстроилась, но махнула рукой: «Старьё, пора новые купить». Анна предлагала купить современные, но отец сказал, что «память». Часы так и висели мёртвым грузом, а стрелки вечно показывали без восемь пятнадцать.
Сейчас они шли. Тикали. Точно тикали. В звенящей тишине гулким эхом словно нарастал звук: Тик . Тик. Тик.
Анна подошла ближе, прислушалась. Механизм работал ровно, с лёгким металлическим шелестом. Она протянула руку, чтобы коснуться стекла, и отдёрнула. Стекло было тёплым. Будто часы работали давно, будто их кто-то завёл, будто время внутри них никогда не останавливалось. Она отступила на шаг.
Всё хорошо. Всё будет хорошо. Она просто не помнит, как чинили часы. Или папа заходил и починил. Или...
Она не помнила вчерашнего дня. Совсем. Только провал.
Анна сглотнула и пошла на кухню снова сварить кофе. Железобетонный якорь работал: сначала кофе, потом разбираться. Как всегда.
Сегодня было другое.Даже тишина эта была другой — не пустой, а наполненной. Как будто кто-то дышал в такт с ней, но чуть-чуть не попадал в ритм.
Девушка попятилась стараясь плотнее прижаться спиной к стене, почувствовать опору и закрыв глаза просчитала до десяти. Превозмогая неясный внутренний страх, Анна заставила себя отлепиться от стены и пройти в зал. Нужно было чем-то заняться. Включить телевизор. Позвонить кому-нибудь по мобильному. Проверить, работает ли интернет. Глупо бродить по квартире и бояться неизвестно чего.
Она взяла телефон с тумбочки. Экран загорелся привычно — зарядка была полная, время показывало восемь пятнадцать. Конечно. Анна попыталась открыть контакты, набрать маму, подругу, хоть кого-нибудь. Связи не было.
Не просто «нет сети» — значок антенны вообще исчез, будто телефон никогда не умел звонить. Анна нажала на иконку браузера. Страница не загружалась, просто белый экран и мигающий курсор в адресной строке. Она попробовала открыть фото — галерея была пуста. Все снимки, все воспоминания, годы жизни — исчезли. Остались только стандартные обои: абстрактный цветок на синем фоне.
Она отложила телефон, стараясь не думать о том, что это значит. Включила телевизор. Экран засветился ровным серым шумом — ни каналов, ни меню, ни даже надписи «нет сигнала». Просто серая рябь, как старая, забытая всеми частота.
— Ладно, — прошептала Анна. — Ладно.
Она выключила телевизор и резко повернулась.
В углу комнаты, между шкафом и стеной, кто-то стоял.
Анна замерла. Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле, часто и мелко, как птица в силках. Она смотрела в угол, и угол смотрел на нее.
Там никого не было. Конечно, никого. Просто темнота, просто тень от старого платяного шкафа. Анна моргнула, и тень слегка изменила очертания. В ней угадывался силуэт — человеческий, сгорбленный, с длинными руками. Это просто игра света. Солнце двигается за окном, тени ползут. Но солнце не двигалось — она видела это по лужам во дворе, они всё так же неподвижно блестели, не морщась от ветра.
Анна сделала шаг к углу. Тень не шелохнулась. Еще шаг. Теперь она видела, что это просто складки халата, висящего на гвоздике, и торчащий край гладильной доски. Ничего страшного. Она выдохнула и тут же почувствовала, как волосы на затылке встают дыбом.
Там, в углу, на уровне ее лица, в темноте блеснули два глаза.
Не звериные, не человеческие — просто два мутных блика, которые тут же погасли, когда она попыталась сфокусировать взгляд. Анна отшатнулась, ударилась спиной о косяк и вылетела в коридор.
— Ерунда, — сказала она вслух, и голос опять прозвучал глухо. — Просто нервы. Просто блики от стекла. Там нет стекла.
Она зажмурилась, приказывая себе успокоиться. В конце концов, если здесь кто-то есть, пусть покажется. Пусть сделает что-нибудь. А она будет сидеть на кухне, пить этот дурацкий кофе без вкуса и ждать, когда всё это кончится.
Она открыла глаза. Зеркало трюмо висело прямо перед ней. Анна смотрела в него каждый день. Протирала, поправляла прическу, рисовала стрелки , глядя на свое отражение. Она знала свое лицо лучше, чем чье-либо еще. Знала, где у нее родинка над губой, где веснушки рассыпались по переносице, как падает челка, когда она наклоняет голову.
Сейчас из зеркала на нее смотрела чужая женщина.
Та же прическа. Та же родинка. Те же глаза. Но взгляд был другим — настороженным, испуганным, чуть скошенным в сторону. Анна смотрела прямо в зеркало. Отражение смотрело чуть левее, куда-то ей за плечо.
Анна медленно, стараясь не делать резких движений, обернулась. За спиной никого не было. Только коридор, часы на стене, дверь в спальню, дверь на лестничную клетку.
Она снова повернулась к зеркалу. Отражение стояло теперь ровно, глядя прямо на нее. Но губы его были плотно сжаты, хотя Анна чувствовала, что ее собственные губы приоткрыты — она дышала ртом, потому что сердце колотилось слишком сильно.
Она подняла руку, чтобы коснуться лица. Отражение подняло руку с опозданием. На секунду — меньше чем на секунду — их движения разошлись. Правая рука Анны была уже у виска, а правая рука отражения только начинала подниматься. Анна отдернула руку, будто обожглась. Отражение тоже отдернуло, но позже. И улыбнулось. Краешком губ. Чуть-чуть. Так, что можно было бы принять за игру света, за случайное искажение в старом мутноватом стекле.
Но Анна знала, что она не улыбалась. Она попятилась от зеркала, врезалась в тумбочку, больно ударилась копчиком, не обратила внимания. Надо уйти. Надо спрятаться. Надо не смотреть в зеркала.
Она вбежала на кухню и первое, что увидела — свое отражение в темном стекле духовки. Оно стояло к ней спиной.
Анна резко обернулась. В кухне никого не было, кроме нее. Она снова посмотрела на дверцу духовки. Отражение стояло к ней спиной, но голова его была повернута. Лицо, искаженное выпуклым стеклом, смотрело прямо на Анну. Губы беззвучно шевелились. Анна схватила со стола полотенце и набросила на дверцу духовки, закрыв проклятое стекло. Руки тряслись. Она прижалась спиной к стене, скользя взглядом по кухне в поисках других отражающих поверхностей. Нож. На разделочной доске лежал нож с широким лезвием. В нем, в полированном металле, тоже было отражение — размытое, вытянутое, но узнаваемое. Оно смотрело на нее. Оно тянуло к ней руки.
Анна перевернула нож лезвием вниз. Выдвинула ящик со столовыми приборами и засунула его туда, под ложки и вилки. Захлопнула ящик и прижала его коленом, будто боялась, что он откроется сам.
Дышать стало легче, когда пропали последние отражения. Она сползла по стене на пол, обхватила колени руками и зажмурилась.
Тишина давила на уши.
А потом она услышала это.
Шепот. Тихий, почти неразличимый, идущий отовсюду сразу. Анна замерла, пытаясь понять слова. Это был ее собственный голос — она узнавала интонации, тембр, дыхание. Но слова были чужими, бессвязными, будто кто-то нарезал ее речь на куски и склеил в случайном порядке.
— ...восемь пятнадцать... — шептал голос из-за плиты.
— ...спи, спи, спи... — нашептывало прямо над ухом.
Анна зажала уши ладонями. Шепот не исчез. Он стал громче, настойчивее, в нем проступили новые голоса — мужские, детские, старческие. Все они говорили одно и то же, но в разное время, накладываясь друг на друга, создавая какофонию, от которой закладывало виски.
— Кто здесь?! — закричала Анна, вскакивая. — Кто вы?!
Шепот оборвался.
Наступила мертвая тишина. Такая плотная, что Анна слышала, как кровь шумит в ушах. Она стояла посреди кухни, тяжело дыша, и смотрела на полотенце, которым накрыла дверцу духовки. Полотенце медленно сползало вниз. Само. Без ветра, без сквозняка, без всякой причины.
Она рванула к духовке, схватила полотенце, сдернула его. В стекле никого не было. Только пустая кухня, стол, стулья, и она сама, стоящая с полотенцем в руках. Нормальная. Обычная. Одно отражение, одно лицо, один взгляд.
Анна всмотрелась в свои глаза на стекле. Те же самые. Родинка над губой, веснушки, растрепанные волосы. Отражение моргнуло одновременно с ней. Подняло руку — одновременно.Она выдохнула.
И в ту же секунду отражение подмигнуло ей. Левый глаз закрылся и открылся. Медленно, нагло, уверенно. Анна отшатнулась, ударилась спиной о холодильник и закричала. Звук вырвался из горла сам, без ее воли — короткий, хриплый, похожий на вой.
Она металась взглядом по кухне, и везде, на любой мало-мальски блестящей поверхности, теперь были глаза. На чайнике, на вилке, забытой в раковине, на стеклянной банке с крупой, на полированной ручке газовой плиты. Глаза смотрели на нее. Десятки глаз. Они не моргали, не двигались, просто смотрели.
Анна вжалась в угол между холодильником и стеной, закрыла лицо руками и зажмурилась так сильно, что в глазах вспыхнули разноцветные пятна. Она не хотела этого видеть. Она не хотела знать, что там, за спиной, в отражении настенных часов, кто-то медленно выходит из коридора и приближается к ней.
Она чувствовала его спиной. Холод. Запах пыли и старых книг, а на губах сладковатый привкус ванили
Дыхание — ровное, спокойное, чужое — коснулось затылка.
Анна открыла рот, чтобы закричать, и в эту секунду часы в коридоре пробили снова.
Один удар. Тонкий, стеклянный.
И всё исчезло.
Анна стояла в углу кухни с закрытыми глазами. Холодильник урчал за спиной обычным, житейским урчанием. За окном — она слышала — проехала машина. Первый звук из внешнего мира за всё это время. Она медленно, боясь открыть глаза, опустила руки.
В кухне было пусто. Чайник стоял на плите, тускло поблескивая, но в нем не было никаких глаз — обычный металл, обычные блики. Вилка валялась в раковине. Банка с крупой стояла на полке.
Анна подошла к дверце духовки и заглянула в стекло. Свое обычное лицо. Усталое, испуганное, но обычное. Отражение смотрело на нее с тем же выражением. Никаких подмигиваний, никаких чужих взглядов. Она выдохнула и вдруг заметила кое-что.
На столе, рядом с нетронутой чашкой кофе, лежала вещь, которой раньше не было.
Маленькое старческое зеркальце в потертой серебряной оправе. Бабушкино. Она потеряла его лет десять назад, обыскала всю квартиру и смирилась с потерей. Теперь оно лежало здесь. Открытое. Повернутое стеклом вверх.
Анна протянула руку, чтобы взять его, и замерла. В зеркальце, в маленьком круглом стекле, отражался не потолок кухни. Там была темнота. И в этой темноте, приближаясь, вырастал силуэт — тот самый, сгорбленный, с длинными руками, который она видела в углу спальни.
Силуэт поднял голову.
У него не было лица. Вообще. Гладкая кожа там, где должны быть глаза, нос, рот. Но Анна знала, что он смотрит на нее. Смотрит из этого маленького зеркальца, которое она держит в руках.
Зеркальце выскользнуло из пальцев, упало на пол и покатилось под стол. Анна не стала его поднимать.
Она пятилась к выходу из кухни, не в силах оторвать взгляд от темноты под столом, где закатилась проклятая вещь. Пятясь, она вышла в коридор, врезалась в вешалку, схватилась за нее, чтобы не упасть.
И замерла.На вешалке, среди ее собственных курток и пальто, висел чужой плащ. Старомодный, длинный, темный, с бархатным воротником. Бабушкин. Тот самый, в который она очень любила.
Анна помнила этот запах — нафталин, старость и «Красная Москва». Она своими руками отдала этот плащ в церковь, вместе с остальными вещами, после похорон бабушки.Теперь он висел здесь. Между ее джинсовкой и пуховиком.
И рукав его — левый рукав — был влажным. Будто его только что сняли после прогулки под дождем.
Анна смотрела на этот рукав, и где-то на грани слышимости, под урчание холодильника и шум проехавшей за окном машины, ей послышался тихий, старческий вздох. Прямо над ухом.Часы в коридоре снова пошли. Секундная стрелка дернулась, делая первый шаг по новому кругу.
Было восемь пятнадцать.Так всегда.
Продолжение . Глава 3.