Следующее утро пришло не с рассветом, а с гулом, похожим на потревоженный улей. Толик стоял на стене — пока ещё не стене, а груде битого кирпича, ржавых арматурин и мешков с песком, слепленных глиной из близлежащего ручья. За этой преградой, внизу, копошились люди. Бессистемные, как их здесь называли, те, кому Система не дала ни класса, ни даже искры опыта. Они чистили оружие, перебирали патроны, носили воду в вёдрах, скособоченных от времени. Толик смотрел на них и чувствовал не жалость — жалость была роскошью, которую Система отменила ещё в первый день. Он чувствовал ответственность, тяжёлую, как тот самый свиток перераспределения, что лежал теперь в сейфе под охраной двух часовых.
Вася поднялся наверх бесшумно, но Толик уловил его присутствие по запаху — гильзы, машинное масло, немного дыма. Старые солдатские повадки, въевшиеся в кожу до того, как всё это началось.
«Разведчики вернулись, — сказал Вася без предисловий. — У Зелёного моста лагерь. Флаг „Костёла“».
Толик не обернулся. Он смотрел туда, где в утренней дымке угадывались контуры разрушенной эстакады. Два года назад эту территорию контролировал «Олимп». Потом пришла волна мутировавших тварей, уровень которых перевалил за пятнадцатый, и пришлось откатиться назад, оставив склады, мастерские и два десятка человек, не успевших эвакуироваться. Те, кто выжил, потом рассказывали: «Костёл» не убивал пленных. Они переформатировали их, как переформатируют жёсткий диск, стирая личность и вшивая вместо неё верность новому хозяину. Говорили, что у них есть свой клирик, только не целитель, а нечто иное — тот, кто лечит душу через боль, выжигая из неё всё, кроме подчинения.
«Сколько их?» — спросил Толик, наконец поворачиваясь.
«Около тридцати бойцов. Уровни от пятого до девятого. Есть два мага, один танк с уникальным щитом, но главное — их командир. — Вася помолчал. — Его зовут Костей. Был нашим два года назад. Уровень двенадцатый. Класс — инквизитор».
Тишина повисла, и в этой тишине было слышно, как внизу женщина бранит ребёнка, сунувшего палец в костёр. Обычные звуки, почти уютные, если забыть, что за периметром рыскают твари, а на Зелёном мосту бывшие соседи ждут приказа стереть эту уютную картинку.
«Инквизитор, — повторил Толик, пробуя слово на вкус. — Я думал, это байки. Система не выдаёт такие классы».
«Выдаёт, если человек достаточно сломлен. Или достаточно свят. — Вася достал потрёпанный блокнот, полистал. — Наши люди, которых он переформатировал, они потом... не возвращаются. Даже если их забрать силой. Даже если отвезти к Тоне. Они смотрят на тебя и не видят. Пустота, капитан. И улыбка».
Толик прикрыл глаза. Перед внутренним взором всплыл интерфейс — жёлтые буквы, пульсирующие в такт сердцебиению. Уровень семь. Опыт 1240 из 2000. Навыки: «Подавление боли», «Ярость Варвара» (улучшенная до второго ранга), «Чутьё на добычу» — последний он выбрал после третьего уровня, когда понял, что ресурсы важнее ударов. Сейчас ему не хватало ни того, ни другого. Тридцать бойцов против его двенадцати. Даже с учётом бессистемных, которых можно вооружить, но нельзя послать в атаку, потому что они разбегутся при первом же заклинании.
«Костёл» знал это. И потому не нападал. Они ждали, когда «Олимп» ослабнет от голода, болезней, внутренних распрей. Ждали, как пауки, сплетшие сеть из слухов и предательств.
«Собери совет, — сказал Толик. — Через час в цоколе. И приведи того парня, которого мы взяли в прошлую пятницу. С Зелёного рынка. Он говорил, что работал на «Костёл» курьером».
Совет собрался в самой глубокой части подвала, там, где бывший бункер для сотрудников гражданской обороны соседствовал с овощехранилищем. Запах картошки и сырости перемешивался с дымом от свечей. За столом сидели: Михаил, бывший танк из отряда Бату, теперь главный по обороне; Анна, маг, научившаяся за пять лет превращать простейшую «Стену Щитов» в нечто, способное выдержать три удара Грока; Вася, следивший за связью и разведкой; и двое гражданских, выбранных бессистемными в надежде, что их голос хоть что-то значит.
Парня-курьера звали Серёгой. Ему было лет семнадцать, хотя выглядел он на все двадцать пять — впалые щёки, обветренные губы, взгляд, который видел слишком много и не хотел видеть больше. Он сидел на ящике, вжав голову в плечи, и нервно крутил в пальцах пуговицу, оторванную от чужого пальто.
«Расскажи про лагерь, — начал Толик, не садясь, а прислонившись к стене. — Ты был там. Видел, как они держат пленных».
Серёга сглотнул. Пуговица звякнула об пол, покатилась под стол. Он не полез за ней.
«Их не держат, — сказал он, и голос его прозвучал так, будто он пытался убедить сам себя. — Они... они там по собственной воле. Только сначала ломают. Костей приходит с двумя помощниками. Они... как исповедь проводят. Только без прощения. Ты должен вспомнить всё, что боишься вспомнить, а потом он берёт эту боль и... переплавляет. Говорит, что это очищение. Что после неё ты становишься свободным».
«Свободным от чего?» — спросила Анна тихо.
Серёга поднял глаза. В них стояли слёзы, но не вытекали, застыв на грани.
«От себя».
Михаил, который до Системы был простым слесарем и которого характеристика «сила» выросла до шестнадцати, сжал кулак так, что костяшки хрустнули.
«Мы должны их вытащить, — сказал он. — Наших. Тех, кто два года назад...»
«Мы не знаем, осталось ли там что вытаскивать, — оборвал Толик. — Они не наши с того момента, как Костей провёл свой ритуал. Ты видел, как работают переформатированные. Они улыбаются, когда в них стреляют. Они не чувствуют страха. Не потому, что храбрые — потому что у них больше нет причин бояться. Для них смерть — это возвращение к тому, кого они потеряли».
В комнате стало тихо. Свеча, стоявшая на столе, моргнула, будто ей тоже было не по себе.
«Но есть и другие, — вдруг сказал Серёга. Все повернулись к нему. — Те, кого схватили недавно. Неделю назад. Их держат в подвале под администрацией. Тех, кто ещё не прошёл... очищение. Их пока не ломают. Ждут, когда Костей вернётся из рейда».
Толик выпрямился. В голове, где-то на границе сознания и интерфейса, щёлкнуло. Он знал это чувство — в Системе его называли «интуиция», характеристика, выросшая до восьми пунктов, но на деле это был просто опыт, помноженный на отчаяние. Если есть живые люди, которых можно освободить, и если эти люди не превратились ещё в улыбающихся кукол, то план меняется. Атаковать лагерь в лоб — самоубийство. Но ударить по складу, отвлечь внимание, просочиться в администрацию и вывести пленных — это уже не просто месть. Это ресурс. Это люди, которые будут защищать «Олимп», потому что он стал для них спасением.
«Сколько их?» — спросил Толик.
«Человек двенадцать. Может, четырнадцать. Там не все бойцы. Есть женщины, есть один старик. Я слышал, среди них есть тот, кто раньше строил стены. Архитектор или инженер. «Костёл» хотел его переформатировать в первую очередь, но без Кости не рискнули».
Анна переглянулась с Михаилом. В её глазах читался расчёт. Если инженер, да ещё с пониманием того, как строить укрепления в мире, где Система исказила физику, то это не просто спасение. Это шанс превратить кучу битого кирпича в настоящую крепость.
«Ты сможешь провести?» — спросил Толик Серёгу.
Парень долго молчал. Потом кивнул.
«Я знаю подземный ход. «Костёл» о нём не знает — там до Рассвета была ливнёвка. Завалена, но пролезть можно. Он выводит прямо к подвалу администрации. Со стороны кухни».
Трёхчасовая подготовка растянулась на шесть. Толик сам проверял каждый мешок с патронами, каждое зелье, каждый ремень. Выбрал шестерых: Михаил с щитом пойдёт первым, за ним — сам Толик, потом двое стрелков, Анна для прикрытия и Серёга, который должен был открыть дверь изнутри. Тоню он оставил. И не потому, что не доверял — она ушла к «Серебряному Рассвету», и до сих пор от неё не было вестей.
Они выдвинулись за час до полуночи, когда туман, рождённый магическими аномалиями, затянул развалины до уровня вторых этажей. Шли молча, цепочкой, держась за верёвку — единственное, что не давало потеряться в серой мути. Михаил, несмотря на свои габариты, двигался бесшумно, как хищник, и Толик поймал себя на мысли, что недооценивал его все эти годы.
Вход в ливнёвку нашёлся у подножия рухнувшей вывески «Гиппо». Серёга полез первым, через минуту свистнул — чисто. Коллектор пах застоявшейся водой, гнилью и чем-то кислым. С потолка капало, и капли разбивали тишину на равномерные доли, как метроном. Толик считал шаги: сто, двести, триста. На четырёхсотом Серёга остановился, постучал по люку — три удара, пауза, два. Сверху ответили: один глухой удар.
«Смена караула, — прошептал Серёга. — Сейчас у них пустой коридор».
Люк поддался с мокрым хрустом. Михаил вылез первым, пригнувшись, щит наизготовку. Толик вылез следом и сразу понял: они в кухне большого здания. Стены выложены кафелем, на плите — кастрюля с остывшей кашей, у стены — два ведра с водой. Запах лука и прогорклого масла. Жизнь. Самая обычная, если не считать гулкой пустоты за дверью.
Администрация бывшего райисполкома превратилась в казарму. В первом коридоре никого — ушли спать или на посты. Толик махнул стрелкам — те рассредоточились, заняв позиции у окон, чтобы перекрыть возможный отход. Анна начала шептать, накладывая «Тишину» — заклинание, подавляющее звуки в радиусе двадцати метров. Сработало с натяжкой, но сработало.
Спуск в подвал оказался страшнее, чем он ожидал. Лестница вилась вниз, освещённая одной-единственной лампой накаливания, запитаной от бензогенератора — гул его был едва слышен, но Толик уловил вибрацию подошвами. Дверь в конце коридора — железная, обитая чем-то мягким, чтобы пленные не разбили головы в отчаянии.
Михаил поднял ногу, сбил замок одним ударом — дверь распахнулась, и воздух из подвала ударил в лицо запахом немытого тела, мочи и какого-то сладковатого лекарства.
Внутри, на бетонном полу, прикованные к трубам, сидели люди. Толик быстро пересчитал: тринадцать. Пятеро мужчин, шесть женщин, двое детей. Дети были на удивление спокойны — они сидели, обнявшись, и смотрели на вошедших с той странной отстранённостью, которая бывает у тех, кто перешагнул порог ужаса и оказался по ту сторону, где уже ничего не страшно.
«Мы из «Олимпа», — сказал Толик, опускаясь на корточки перед ближайшей женщиной. Та подняла голову — лицо в синяках, губы разбиты. — Мы пришли забрать вас домой».
Женщина не заплакала. Не закричала. Она смотрела на него, и в её взгляде читалась такая глубина благодарности, что Толику стало не по себе. Он вдруг понял, что то, что он делает сейчас, не вернёт его к Тоне, не исправит ошибок прошлого, не сделает его хорошим человеком в глазах Системы. Но это будет единственным правильным поступком за все пять лет.
Михаил и стрелки начали перекусывать цепи. Анна достала фляги с водой, раздала пленным. Серёга сторожил выход. Толик прошёл в конец подвала, туда, где в углу, завернувшись в одеяло, сидел старик. Седая борода, глаза голубые, ясные — не сломленные. На его плече Толик заметил татуировку: циркуль и наугольник. Архитектор? Инженер? Система молчала — старик был бессистемным, без уровня и класса, но с той внутренней силой, которую не измеряют характеристики.
«Вы построите нам стены?» — спросил Толик, протягивая руку.
Старик взял её. Рука была сухой, но крепкой, с длинными пальцами, привыкшими держать карандаш.
«Я построю вам мир, — сказал он тихо. — Если вы выведете меня отсюда».
Вывели не всех. На выходе из кухни их встретили двое охранников — патруль, вернувшийся с обхода. Михаил сшиб первого щитом, отбросив к стене; второй успел выстрелить из арбалета — болт прошёл в сантиметре от виска Анны, вонзившись в дверной косяк с тоскливым звуком. Толик прыгнул, активируя «Ярость Варвара» — красная пелена заволокла глаза, удары посыпались градом, быстрые и точные. Охранник рухнул через пять секунд. В коридоре завыла сирена — кто-то успел нажать тревогу.
«Бегом», — скомандовал Толик.
Они побежали. Пленные на подгибающихся ногах, стрелки, прикрывающие тыл, Михаил сзади, держащий щит на случай магии. В ливнёвку спускались уже не по одному, а падая, скользя по грязным ступеням, толкая друг друга. Сирена выла, где-то наверху слышались крики и топот — «Костёл» поднимался по тревоге.
Последним в коллектор спустился Толик. Задержался на секунду, чтобы закрыть люк и заклинить его обломком арматуры — это даст им десять минут, не больше. В темноте он нащупал верёвку, дёрнул — и цепочка пришла в движение.
Они вышли на поверхность через сорок минут. Вокруг стоял туман, но уже другой — светлый, предрассветный. «Олимп» был в полутора километрах, и когда впереди показались силуэты своих часовых, бессистемная женщина с ребёнком на руках вдруг рухнула на колени и зарыдала. Рыдания эти были громкими, надрывными, и никто не успокаивал её — потому что каждый понимал: она плачет не от боли и не от страха. Она плачет от того, что не верила, что такое возможно. Освобождение. Дом. Жизнь.
Старик-инженер шёл рядом с Толиком, и на его лице не было слёз, но было нечто, похожее на удивление — как у человека, который только что увидел настоящее чудо и теперь пытается осмыслить его с помощью старых чертежей и формул, которые больше не работают.
«Вы потеряли бойцов?» — спросил старик, когда ворота «Олимпа» сомкнулись за ними.
Толик посмотрел на свой отряд. Все шестеро были живы. У двоих стрелков — царапины. У Михаила — сломанный палец. У Серёги — разбитая губа. Все.
«Нет, — сказал он, и это слово прозвучало так, будто он сам не до конца верил в него. — Сегодня мы никого не потеряли».
Старик кивнул. И добавил то, что заставило Толика замереть:
«Тогда начнём прямо сейчас. Пока «Костёл» не опомнился. Пока они думают, что мы просто отбившаяся группа, а не часть организованного сопротивления. — Он поднял палец, грязный, с обломанным ногтем. — Я посмотрел на ваши стены, пока мы шли. У них нет фундамента. Их смоет первым же нашествием мутировавших кротов. Но я знаю, как построить такие, которые выдержат не только тварей, но и магию. Мне нужны люди, три дня времени и доступ к лесу на севере. Там есть глина с высоким содержанием железа. Она блокирует любые заклинания уровня двадцатого и ниже».
Толик смотрел на старика и вдруг с острой чёткостью понял, что Система, при всех её плюсах, минусах, очках опыта и уровнях, не учитывает главного: упрямство. То самое человеческое упрямство, которое заставляет строить стены, когда всё разрушено. Копать колодцы, когда вода отравлена. Верить, что рассвет наступит, даже если последние пять лет он приносил только туман, монстров и жёлтые надписи над головами погибших.
Над «Олимпом» занимался новый день. И впервые за долгое время Толик смотрел на него не как на отсрочку, а как на начало.