Лампочка в чешской люстре перегорела ещё в феврале. Лезть на табурет в шестьдесят три года одной было страшно, и Тамара Ивановна месяц ходила по тёмному коридору, держась рукой за стену. Свет на кухне теперь включала только над плитой.
Квартира после Гены стала слишком большой. Трёхкомнатная, на Парковой, с лоджией во двор и розовыми обоями в маленькой комнате — там когда-то спал Лёшка. Обои клеила сама, в восемьдесят девятом, под живот уже еле дотягивалась до верха. Лёшка эти обои с детства ненавидел, говорил — девчачьи. А стеллаж свой, который собирал у бабки на даче из досок и сам морил, забирать так и не приехал. Стоял в углу, пыльный, с тремя томами Дюма и синей папкой, на которой Гена когда-то написал маркером: «Отчёты. Не выбрасывать».
Тамара Ивановна не выбрасывала.
Она вообще ничего не выбрасывала после похорон — ни Генины тапки у дивана, ни его зубную щётку в стакане, ни рубашку, которая так и осталась висеть на спинке стула в спальне. Прошёл уже год и два месяца. Подруга Зинка говорила:
— Тома, ну ты чего, как в музее живёшь. Раздай ты эти его рубашки, легче станет.
— Зин, отстань.
Легче не становилось ни так, ни так.
***
Лёшка с Кристиной приехали в субботу, к двум. Привезли торт «Прага» из «Магнита» и Варьку — внучке шёл седьмой год, она сразу полезла гладить кота.
— Мам, ты как? — Лёшка чмокнул в висок, прошёл на кухню, сел на своё детское место, у окна.
— Да нормально я, Лёш. Чайник поставила.
Кристина разделась в прихожей долго, как-то особенно аккуратно вешая пальто. Тамаре Ивановне это сразу не понравилось — невестка обычно швыряла вещи на пуфик и шла дальше. А тут — петелька, плечики, шарфик отдельно.
Сели за стол. Варька болтала про какую-то Соню из садика, у которой папа купил собаку «шпиц белый пушистый». Кристина резала торт, Лёшка крутил ложку в чае. Тамара Ивановна смотрела на сына и думала, какой он стал тяжёлый в плечах. На отца похож стал, особенно когда молчит.
— Тамара Ивановна, — Кристина поставила нож, вытерла руки салфеткой, — мы с Лёшей хотели поговорить. По-семейному.
Кот на коленях у Варьки громко замурлыкал.
— Поговорить, — повторила Тамара Ивановна. — Ну поговорим.
— Мам, ты пойми правильно, — Лёшка не поднимал глаз. — Мы за тебя переживаем.
— Тамара Ивановна, вот смотрите, — Кристина говорила ровно, как по бумажке. — Квартира у вас — три комнаты. Восемьдесят два метра. Одна. Согласитесь, для одного человека это слишком.
— Это мой дом, Кристин.
— Конечно ваш. Никто и не спорит. Просто давайте посчитаем. Коммуналка сколько у вас?
— Семь с лишним.
— Семь с лишним. Пенсия у вас сколько, двадцать четыре?
— Двадцать три восемьсот.
— Ну вот. Треть пенсии — за воздух. За пустые комнаты, в которых никто не живёт. А зимой ещё больше будет, вы же знаете.
Тамара Ивановна молча мешала ложкой чай. Чай был горячий, без сахара — она сахар ещё в прошлом году бросила, давление.
— Я справляюсь, — сказала она тихо.
— Мам.
Лёшка наконец посмотрел. И в этом взгляде было что-то такое, отчего у Тамары Ивановны вдруг стало холодно в груди. Не злость. Не жалость. Что-то деловое.
— Мам, ты вот говоришь — справляешься. А если завтра нога? Если давление? Я в Балашиху мотаюсь, у нас стройка эта, я тебе говорил. Кристинка с Варькой. Мы же не успеем, если что.
— Лёш, я ещё не помираю.
— Никто и не говорит. Просто думать надо заранее. По-взрослому.
Кристина положила руку поверх её руки. Рука у Кристины была тёплая, ухоженная, с французским маникюром.
— Тамара Ивановна, мы же о вас думаем. Однушку вам хорошую найдём, в районе. Поближе к нам, кстати, можно. На Алтуфьево есть варианты, я уже посмотрела. А разница — она же останется. Это ваши деньги, вы будете спокойны на старости.
— И Варьке комната нужна, — добавил Лёшка как бы между прочим. — Они с нами в одной живут, ей семь, ну ты понимаешь.
***
Варька ушла в зал смотреть мультики, кот за ней. Тамара Ивановна налила ещё чаю и ничего не пила.
— А почему я должна продавать квартиру, чтобы у Варьки была комната?
— Мам, ну ты опять.
— Что — опять?
— Никто тебя не заставляет.
— А что тогда? Тогда что, Лёш?
Кристина вздохнула — мягко так, понимающе.
— Тамара Ивановна, мы вам ничего не навязываем. Просто арифметика. Ваша трёшка на Парковой стоит сейчас примерно одиннадцать с половиной. Хорошая однушка в том же районе — пять, ну пять с половиной. Шесть миллионов разницы. Это подушка. Это спокойствие. Это, если хотите, помощь Варьке потом, на учёбу.
— Мам, а у меня знакомый риелтор есть, — вставил Лёшка. — Серёга Прохоров, помнишь, в школе со мной учился? Он сейчас в агентстве. Он по-человечески сделает, без процентов диких. Своим, считай.
— А я-то для кого свои? — спросила Тамара Ивановна тихо.
Лёшка сделал вид, что не услышал.
— Мам, ну подумай. Не сейчас. До среды.
— Почему до среды?
— Серёга в среду свободен, посмотрел бы квартиру.
Тамара Ивановна встала, понесла чашки в раковину. В раковине лежал нож, которым Кристина резала торт. На лезвии — крем, белый, жирный. Она смотрела на этот нож и почему-то думала про Гену. Гена бы их сейчас выгнал. Гена бы сказал — вы обалдели, вон из дома. И Лёшка бы вышел, потому что отца боялся всю жизнь.
А её Лёшка не боится.
— Лёш, — сказала она, не оборачиваясь, — а если я скажу — нет?
Тишина. Долгая.
— Мам, ты скажешь — нет, и всё. Никто тебя не неволит. Только потом, если что — не звони.
— Лёша!
Это уже Кристина. С возмущением, как будто не она это всё затеяла.
— Что — Лёша? Я правду говорю. Мне на двух работах рваться, а потом ещё к ней на Парковую, в её хоромы? У меня семья. У меня ребёнок.
— Я тебе тоже ребёнок, Лёш.
Сын молчал. Кристина теребила салфетку.
— Давайте попробуем, — сказала Тамара Ивановна.
Сама не поняла, как это вылетело.
— Вот и умничка, — выдохнула Кристина. — Вот и хорошо. Вот и правильно.
Лёшка обнял её сзади за плечи и поцеловал в макушку — впервые за полгода.
***
Серёга Прохоров оказался лысоватый, в кожаной куртке, с барсеткой. Ходил по квартире, цокал языком.
— Тамара Ивановна, состояние, конечно, советское. Обои, паркет — всё под капремонт. Это минус.
— Это не минус, это дом.
— Ха-ха, ну вы шутница. Покупателю всё равно сдирать. Дом в смысле — район, метраж, этаж. У вас четвёртый, не первый, не последний — это плюс. Но рынок сейчас стоит. Ставки задрали, ипотека дикая, никто не берёт. Будем работать.
— Сколько работать?
— Месяц-два. Если по-хорошему — десять восемьсот. Реально быстро уйдёт за десять двести, десять триста.
— Кристина говорила одиннадцать с половиной.
Серёга улыбнулся — у него зуб справа был железный, блеснул.
— Кристина у нас оптимистка. Я реалист. За одиннадцать пятьсот вы её год будете продавать. Вам год нужен?
Тамара Ивановна позвонила Лёшке вечером.
— Лёш, он говорит — десять двести.
— Мам, ну Серёга в рынке. Он лучше знает.
— А Кристина говорила одиннадцать пятьсот.
— Мам, ну Кристина не риелтор. Она по интернету смотрела, там цены завышенные стоят, для дураков.
— А я кто тогда?
— Мам, не начинай.
Через три недели нашёлся покупатель. Какой-то мужик в спортивном костюме, с женой-армянкой, с двумя детьми. Дали девять восемьсот. Серёга развёл руками — рынок, Тамара Ивановна, рынок, ипотечник, наличкой не дают, торгуйтесь — съедет. Лёшка кивал.
Подписали.
***
Однушку на Алтуфьево ей нашла Кристина. Двадцать восьмой метр, девятый этаж шестнадцатиэтажки, кухня шесть метров, проводка алюминиевая, лифт пахнет.
— Зато ремонт свежий, — говорила Кристина, ведя её по комнате. — Линолеум, обои, стеклопакеты. Заезжай и живи.
— Сколько?
— Пять триста. Хозяйка хорошая, скинула триста, я договорилась. Вам останется четыре пятьсот, представляете? Четыре с половиной миллиона! Это же машина, дача, что хотите.
— Я ничего не хочу.
— Ну вы пока не понимаете. Поймёте.
***
Переезжали в начале июня. «Газель» подогнал сосед Лёшки, какой-то Витёк. Грузили вдвоём — Лёшка и Витёк. Кристина с Варькой не приехали, у Варьки был утренник.
Тамара Ивановна стояла посреди комнаты и смотрела, как Лёшка выносит коробки. Книги его, школьные, сорок лет лежавшие в стеллаже, она ещё неделю назад разнесла соседям — кто возьмёт. Стеллаж не влезал в новую квартиру. Витёк вынес его на помойку.
— Мам, шкаф этот брать?
Гена покупал этот шкаф в девяносто восьмом, после кризиса, когда они кое-как наскребли. Полированный, тёмный, с зеркалом во всю дверцу. Гена сам собирал, ругался, сломал палец молотком.
— Лёш, шкаф мой.
— Мам, он не влезет. Я мерил. Кухонный угол не влезет, шкаф не влезет, диван разве что.
— А куда он?
— Ну новые хозяева сказали — оставляйте, разберёмся.
Тамара Ивановна провела рукой по дверце. Зеркало было в трещинке внизу, маленькой, как ноготь. Гена эту трещинку всё хотел заклеить, да так и не заклеил.
— Лёш, забери хоть зеркало.
— Мам, ну какое зеркало, ты что. Поехали.
В «Газель» влезло: диван, стол кухонный круглый, четыре стула, сервант с посудой, телевизор, ковёр свёрнутый, пять коробок с одеждой и бельём, две коробки с книгами и икона Казанская, мамина ещё.
Витёк рулил, Лёшка сидел спереди, Тамара Ивановна — сзади, на откидушке, между коробками. Ехали через Северянинский путепровод, мимо Ботанического сада. Сирень уже отцвела, распустились пионы.
— Мам, ну вот, всё нормально же, — сказал Лёшка через плечо. — Заживёшь. Тихо, спокойно. К нам ближе, я заезжать буду.
— Угу.
— Чего «угу»? Не рада?
— Рада, Лёш.
Витёк включил радио. По радио пел Стас Михайлов.
***
Зима в новой квартире пришла рано и легла плотно. Окна выходили на север, солнце не заглядывало с октября. Батареи топили слабо — Тамара Ивановна ходила в кофте поверх халата, спала под двумя одеялами.
В ноябре в подъезде сгорел щиток на пятом этаже. Воняло горелой пластмассой два дня. Тамара Ивановна ночью просыпалась от каждого щелчка в проводке — а щёлкало часто, проводка-то алюминиевая, ей лет сорок, никто не менял с постройки. Электрик из управляющей сказал — бабушка, ну если боитесь, меняйте за свой счёт, тысяч пятьдесят выйдет, мы не обязаны.
Она не поменяла. Жалко стало денег.
В декабре забилась труба под раковиной. Звонила Лёшке три дня.
— Мам, я в Балашихе, я тебе говорил.
— Лёш, у меня вода стоит.
— Сантехника вызови. Там же при ЖЭУ есть.
— А они денег возьмут.
— Ну мам, ну сколько они возьмут, тыщу.
Тыщу четыреста. Сантехник пришёл через два дня, бородатый, в чёрной шапке. Прочистил за пятнадцать минут. Уходя, посмотрел на потолок и сказал:
— Бабушка, у тебя там вокруг люстры пятно. Соседи сверху текут или сама залила?
— Не знаю, сынок. Я не заливала.
— Ну, к соседям сходи. А то по проводке потечёт — я за себя не отвечаю.
Соседи сверху были шумные, с детьми. Дверь открыл мальчик лет десяти, посмотрел и закрыл. Тамара Ивановна постояла, постучала ещё раз — не открыли.
Новый год она встречала одна. Лёшка с Кристиной поехали в Сочи. Звонил тридцать первого, в семь вечера.
— Мам, с наступающим. Мы тут уже у моря, представляешь, плюс четырнадцать.
— Поздравляю, сынок.
— Мам, ты как?
— Нормально. Оливье вот делаю.
Оливье она не делала. Стояла на кухне в шесть метров и смотрела на холодильник «Атлант», который привезла с Парковой. Холодильник был полупустой — пачка пельменей, пол-литра молока, банка варенья. Включила телевизор, легла на диван в халате.
Проснулась в пять утра от запаха гари. Вскочила — сердце рвалось. Прошла на кухню — ничего. В коридор — ничего. Принюхалась — на лестнице. Открыла дверь — на коврике у соседской двери валялась петарда, тлела. Выбили из подъезда дети, зашвырнули. Затоптала тапком.
Села на пол в коридоре, прямо в халате, и просидела до семи. Потом встала, пошла греть чайник.
***
В марте на лавочке у подъезда встретилась Зинка Воронина — соседка с Парковой, жила этажом ниже. Шла из магазина, увидела — обомлела.
— Тома! Тамара! Я тебя сколько ищу-то! Ты телефон сменила, что ли?
— Нет, Зин, всё тот же. Не звонила ты.
— Звонила я, Тома. Раз пятнадцать. Не брала ты.
Тамара Ивановна задумалась. Был период, в декабре, когда ей звонили с незнакомых, она не отвечала, потому что коллекторы какие-то одолевали соседку прежнюю.
— Прости, Зин. Замоталась.
— Замоталась она. Слушай, Том, давай ко мне. Я кофе сварю, посидим.
Зинка жила теперь у дочки, на Свиблово, тоже в однушке.
Сели на кухне. Зинка крутила в руках чашку, смотрела как-то странно.
— Том, я тебе хочу сказать. Только ты не падай.
— Чего?
— Я в феврале к Кашириным заходила, помнишь, на третьем? У них как раз сын с невесткой ругаются, Танька жаловалась. И Танька говорит — а вот Воронцовы из тридцать восьмой, мать-то старая, продали её квартиру за двенадцать миллионов сто, не за десять. Я говорю — Тань, не путаешь? Она — да я тебе серьёзно, мы как раз тогда тоже думали продавать, я цены смотрела, риелтор знакомый говорил — Воронцовых трёшка ушла за двенадцать сто, наличкой и плюс ипотека. Покупатель армянин, в спортивке, помнишь?
Тамара Ивановна сидела и смотрела на Зинкину чашку. Чашка была обыкновенная, белая, с золотым ободком.
— Зин, ты не путаешь?
— Том, я тебя прошу. Я что, дура? Я с Танькой два часа сидела, она при мне покупателю звонила, в смс показывала. Двенадцать сто. И этот ваш Серёга, риелтор, он у них в агентстве десять процентов берёт, Танька говорит — все знают.
Десять процентов от двенадцати ста — миллион двести десять.
Ей сказали — девять восемьсот.
Двести триста — где?
Тамара Ивановна посчитала в уме медленно. У неё с математикой всегда было хорошо, она в техникуме на бухгалтера училась.
Двенадцать сто минус миллион двести десять — десять восемьсот девяносто. Минус однушка пять триста. Остаток — пять пятьсот девяносто.
А ей на книжку положили четыре пятьсот.
Один миллион девяносто.
— Зин, — сказала она, — дай я воды попью.
— Том, ты только не нервничай. Может, я путаю.
— Не путаешь, Зин.
***
Лёшка приехал в субботу. Без Кристины, без Варьки. С пакетом мандаринов, как будто к ребёнку.
— Мам, у меня к тебе разговор.
— И у меня к тебе, Лёш. Садись.
Сел. Мандарины положил на стол, не очищая.
— Мам, у нас такая ситуация, — он смотрел в стол. — Машина у меня сломалась. Не машина, а коробка передач полетела. Ремонт триста двадцать. Я в кредите уже по уши. Ты бы не могла одолжить, ну, тысяч пятьсот? Я отдам через полгода, кровь из носу.
Тамара Ивановна сложила руки на столе.
— Лёш.
— Мам, я понимаю, что прошу.
— Лёш, скажи мне одну вещь. За сколько ты продал мою квартиру?
Он поднял глаза. Глаза у него были как у Гены — серые с прозеленью. Только Гена так не умел смотреть.
— Мам, ты чего.
— За сколько, Лёш?
— Ну, за девять восемьсот, я тебе документы показывал.
— Документы. А Воронцовы — это кто?
— Какие Воронцовы?
— Покупатели, Лёш. Армянин в спортивке, помнишь? Я фамилию запомнила, в договоре была. И Серёга твой Прохоров, он у них в агентстве, десять процентов комиссионные. И квартира моя ушла за двенадцать сто, Лёш. Не за девять восемьсот. Я с Зинкой говорила. Зинка с Танькой Кашириной говорила, а Танька с риелтором другим, который их дом сейчас продаёт. Все цифры сходятся.
Он молчал. Очень долго молчал. Потом — вдруг улыбнулся. Криво, одной стороной.
— Мам, ну а ты чего хотела? Чтоб я тебе за каждую копейку отчитывался?
— Я хотела, чтобы ты не врал.
— Да я не врал! Я просто… ну, было побольше, да. Кристинке надо было ремонт у Варьки делать, мы потратили. Ну а на кого, как не на семью? Это всё равно тебе же обратно вернётся, потом, через Варьку.
— Через Варьку.
— Мам, ты всё драматизируешь.
— Лёш, миллион девяносто.
— Мам.
— Миллион девяносто, Лёш. Я сорок один год прожила в той квартире. Там твой отец помер. Там я тебя родила, в пятницу было, в августе, ты в роддом не доехал, я в скорой родила. Сорок один год. Миллион девяносто рублей.
Он смотрел в пол.
— Мам, ну ты же сама согласилась. Ты сказала — давайте попробуем.
Тамара Ивановна закрыла глаза. И открыла.
— Лёш, на ремонт коробки я тебе не дам.
— Мам.
— Не дам. И в долг не дам. И никогда больше не дам.
— Мам, ты чего, обиделась? Ну я же тебе говорю — Варьке пойдёт всё, потом.
— А я до «потом» не доживу, Лёш.
— Мам!
— Не ори на меня в моей квартире.
Он встал. Прошёлся туда-сюда по шести метрам кухни.
— Мам, ну и сиди тут со своими пятью тыщами в холодильнике. Гордая. Молодец. К тебе Варька ходить не будет, скажу.
— Скажи.
— Скажу.
— Скажи, Лёш. Иди.
Он постоял у двери, ждал, что окликнет. Не окликнула.
Дверь хлопнула.
***
Мандарины он забыл. Оранжевый пакет лежал на столе, и пахло от него хорошо, сладко, как в детстве на Новый год, когда привозили из Узбекистана к бабке.
Тамара Ивановна сидела на табурете и смотрела на пакет.
Потом встала. Достала с антресоли старый чемодан — коричневый, с железными уголками, ещё Генин, командировочный. Положила в него Генину рубашку, ту самую, что у неё доехала с Парковой. Положила фотографию свадебную — они с Геной, восемьдесят первый, у ЗАГСа на Грибоедова, у неё фата как занавеска, у Гены пиджак на номер больше.
Положила Варькину карточку — Варька там в костюме снежинки, четыре года ей.
Закрыла чемодан, защёлкнула замки. Поставила в угол под вешалку.
Пошла на кухню. Взяла мандарин из Лёшкиного пакета, очистила. Сок брызнул на руку, на стол. Корки бросила в раковину.
Села. Доела мандарин. Потом ещё один.
В понедельник позвонила в управляющую — узнавать, сколько стоит поменять проводку.