Спина прострелила так, что в глазах запрыгали чёрные мухи. Зинаида Петровна стояла у грядки на коленях, упираясь обеими руками в землю, и не могла подняться. Мешок с грунтом, пятьдесят литров, лежал поперёк дорожки — донесла от калитки до теплицы и встала.
— Ну что, девки мои, — выдохнула она помидорной рассаде, — ваша мать сегодня победила, а вот встать никак.
Кусты молчали. Они вообще были хорошими собеседниками — не перебивали, не торопились, не просили денег. С прошлой осени Зинаида Петровна разговаривала с ними чаще, чем с людьми. С Серёжей последний раз говорила в марте, по видеосвязи, ровно три минуты — он откуда-то из машины, в наушнике, дочка у него за спиной мультик орёт. «Мам, всё нормально? Ну давай, я побежал». И всё. С Танькой — на восьмое марта, открытка с букетом и котами в WhatsApp. Танька в Питере, у неё «своя жизнь». У всех своя. У одной Зинаиды Петровны — общая, на двоих с огородом.
Калитка скрипнула.
— Зина-хола, помощь нужна?
Через дорожку шла соседка из дома напротив — невысокая, полная, в длинном платье поверх брюк, голова в платке. Звали её Мухаббат. Они поселились тут в феврале — муж, жена, двое мальчишек, взрослый сын с беременной невесткой. Зинаида Петровна, когда узнала, что дом Колькин продали «этим», аж за сердце схватилась. Полгода говорить с ними не говорила. Кивала через раз.
— Сама справлюсь, — буркнула она.
Мухаббат на «сама справлюсь» внимания не обратила. Подошла, наклонилась, подхватила мешок — и понесла к теплице. Лёгкими шагами, как будто это не пятьдесят литров, а подушка. За ней появился её муж, Рустам, с лопатой:
— Куда копать, хола?
— Я не просила, — сказала Зинаида Петровна.
— А я не спрашиваю, — ответил Рустам и улыбнулся так, как будто это была самая обычная фраза в мире.
Через сорок минут грядка была перекопана, мешок высыпан, рассада рассажена. Рустам отёр лоб рукавом, кивнул и ушёл. Мухаббат на прощание сказала:
— Если что — стучите. Не стесняйтесь.
Зинаида Петровна сидела на скамейке и смотрела на ровные борозды. И почему-то у неё было такое чувство, какого не было давно. Не то стыд, не то благодарность — что-то такое, неудобное, как новый бюстгальтер.
Вечером она набрала Серёже. Просто так, рассказать про рассаду. Серёжа не взял.
***
Лепёшки появились в субботу.
Зинаида Петровна вышла за газетой — а на крыльце узелок. Чистое полотенце, в нём две лепёшки, ещё тёплые, пахнут так, что у неё в животе аж заурчало. Сверху записка на тетрадном листочке, корявым почерком: «Зина-хола, кушайте на здоровье. Мухаббат».
Она занесла узелок в дом и долго стояла над ним. Потом отломила краешек, попробовала. Тесто было плотное, чуть кисловатое, с какими-то семечками сверху. Вкус — как из её детства, которого у неё не было. Зинаида Петровна выросла в общежитии, мать одна, лепёшек никто не пёк.
Она села за стол и съела одну целиком. Без всего. Без чая.
Потом подумала и пошла к Мухаббат.
— Спасибо, — сказала через калитку. — Только зачем? Я же не просила.
— А зачем благодарите, если не просили? — Мухаббат рассмеялась. — Так положено. Соседи мы.
— Сколько с меня?
Мухаббат перестала улыбаться.
— Зина-хола, не обижайте. Не возьму.
Зинаида Петровна стояла столбом. Она привыкла, что когда тебе что-то приносят — это или продают, или потом просят в долг. Танька в прошлый приезд привезла шарф с люрексом — а через два дня попросила сорок тысяч, «временно, до зарплаты». Зинаида Петровна сняла со сберкнижки. Прошёл год — про сорок тысяч обе помнили, но молчали.
— Ну заходите тогда, — сказала Мухаббат. — Чай будем.
— Я ненадолго.
Она просидела до девяти вечера.
***
Внуков у Мухаббат было двое. Старшего звали Тимур, ему семь, младшему Алишеру — пять. И ещё — в животе у Зухры, жены их старшего сына Фарруха, — третий, на сносях.
Тимур к Зинаиде Петровне прилип на третий вечер.
— Бибиджон, а покажи, как помидоры сажают?
— Как-как меня назвал?
— Бибиджон. Это бабушка по-нашему. Хорошая бабушка.
Зинаида Петровна отвернулась к грядке, чтобы пацан не видел её лица. Своих внуков она видела два раза в год — Серёжа привозил Дашку на майские и на Новый год, на час, «галочку поставить». Дашка её называла «бабой Зиной», как будто читала по бумажке. Не «бабулей». Не «бабусей». Бабой Зиной.
— Ну, смотри, — сказала она хрипло. — Берёшь семечку. Аккуратно её. В землю на сантиметр. Пальцем прижала. Полила. И всё. Главное — не трогать потом. Само вырастет.
— А если не вырастет?
— Значит, не судьба.
— А вы расстроитесь?
— А я уже привыкла.
Тимур не понял, чего она про судьбу, и стал ковыряться в земле всерьёз. А Зинаида Петровна стояла, смотрела на его макушку — чёрные, как смоль, волосы, пробор криво — и думала: вот, доехало. Чужому ребёнку показываешь, как огурцы сажать. А свой — хоть бы спросил, как ты живёшь.
Через неделю она уже знала: Зухра любит зелёный чай без сахара, Фаррух работает с отцом на стройке до восьми, Мухаббат у себя дома, в Худжанде, двадцать два года была акушеркой в роддоме. Алишер боится петуха соседского. И ещё — что они снимают этот дом. У хозяев. И через год хотят купить — копят.
И Зинаида Петровна, сама не зная почему, сказала однажды:
— Если что — у меня вторая половина пустует. Я там не живу.
— Спасибо, хола, — сказала Мухаббат. — Мы потеснимся уж в своём.
***
Серёжа приехал в начале июня. Без звонка.
Зинаида Петровна как раз раскатывала тесто — Мухаббат учила её делать самсу. У окна сидел Тимур и грыз яблоко. Алишер на полу собирал из лего какую-то башню. Зухра, огромная, как луна, лежала на диване — ей врач велел больше лежать, последний месяц.
Серёжа вошёл без стука. У него был свой ключ — она когда-то дала, на всякий пожарный.
— Это что? — сказал он с порога. — Это что вообще такое?
Зинаида Петровна не сразу подняла голову. Узнала по голосу.
— Серёж, ты чего без звонка?
— Я-то без звонка. А у тебя тут что — детский сад? Мам, ты в курсе вообще, кто у тебя на диване лежит?
Зухра приподнялась. Тимур замер с яблоком у рта. Мухаббат вышла из кухни с тряпкой в руках.
— Здравствуйте, — сказала она тихо.
— Здравствуйте, — отрезал Серёжа. — Мам, выйдем.
Они вышли в сени. Зинаида Петровна вытерла руки о фартук.
— Мам, ты что, с ума сошла? — сказал Серёжа шёпотом, но таким шёпотом, что было слышно через дверь. — У тебя в доме чужие. Ты что, татарам нашим продалась? Бабка совсем из ума выжила!
— Они не татары, Серёж. Они таджики.
— Да мне всё равно, кто они! Мам, ты понимаешь, что они тут окопаются и тебя выживут? Это их метод! Сначала лепёшки, потом — раз, и ты в коридоре спишь, а они в твоём доме!
— Они в своём доме живут. Через дорогу.
— Сегодня через дорогу, завтра здесь. Я что, не вижу, как они тебя обрабатывают?
Зинаида Петровна смотрела на сына — взрослого, сорокалетнего мужика, отца семейства, начальника отдела продаж в каком-то там автосалоне — и думала: а ведь это первый раз за полгода, что он у меня в доме. И первое, что он сказал, не «здравствуй, мама», а «бабка из ума выжила».
— Серёж, — сказала она. — А ты вообще зачем приехал?
Он замялся.
— Поговорить хотел.
— О чём?
— О доме.
***
Серёжа говорил долго и складно — видно, дома репетировал. Что мама уже не молодая. Что дом большой, шесть соток, ей одной не справиться. Что вон, спина болит — она же сама жаловалась. Что есть смысл переоформить дом на него — он будет распоряжаться, а она будет «как у Христа за пазухой». А если что случится — не дай бог, конечно, — то наследство уже не делить, всё чисто. И Танька поддерживает, они уже обсуждали.
— Танька поддерживает, — повторила Зинаида Петровна.
— Ну да. Мы вдвоём думали. Ты ж понимаешь, мам, мы за тебя переживаем. Тебе шестьдесят семь. Ну сколько ты ещё одна потянешь?
— А ты, Серёж, в курсе, что я три года без помощи? Что ты мне в позапрошлом году обещал крышу починить — и не починил? Что Танька у меня в прошлом году сорок тысяч заняла и не отдала? Что ты с осени звонишь мне ровно по таймеру — три минуты, не больше?
— Мам, ну ты опять начинаешь.
— Я не начинаю. Я заканчиваю. Семьдесят тысяч ты мне должен, Серёж. Это с тех двадцати, что в позапрошлом, и пятидесяти на машину твою. Ты их вернул? Нет. И Таньке сорок. Итого вы должны мне сто десять. А я молчу. Я молчу — потому что вы мои дети.
Серёжа покраснел пятнами.
— Ты что, нас счётом попрекаешь?
— Я не попрекаю. Я говорю. И крышу мне Рустам в апреле починил. Не за деньги. Потому что я ему сказала — у меня течёт. И всё. А ты, Серёж, мне за полгода ни разу даже не позвонил спросить, как у меня крыша.
— Так значит, дом ты не переоформляешь?
— Не переоформляю.
Он постоял ещё. Потом сказал — тихо, но так, чтобы услышала:
— Ну смотри. Тебе же хуже. Я тогда по-другому буду действовать. Есть инстанции. Если человек не отдаёт себе отчёта в своих поступках — пускает чужих в дом, кормит их, верит им — это, мам, медицинский вопрос уже.
— Это ты мне опеку, что ли, грозишь?
— Я тебе ничего не грожу. Я говорю, как может выглядеть со стороны.
И ушёл.
***
Зинаида Петровна сидела в кухне и не могла найти руки. Они куда-то делись. Лежали на коленях, но как будто не её. Мухаббат принесла ей стакан воды.
— Зина-хола, что случилось?
— Сын говорит, я в опеку попаду. Что я недееспособная. Потому что вас в дом пустила.
Мухаббат села напротив. Долго молчала. Потом сказала:
— У нас дома говорят: ребёнок, который не помнит, кто его кормил, — не ребёнок. Это не про нас с вами. Это про всех.
— Что мне делать-то, Мухаббат? Он же правда может. Он начальник, у него связи, юриста наймёт. Скажут — мать одинокая, странная, чужих в дом водит. Признают.
— Не признают.
— Откуда вы знаете?
— Вы же не странная. Вы нормальная. У нас знакомая в городе — юрист, русская, хорошая. Хотите — позвоню. Просто посоветоваться.
Зинаида Петровна кивнула.
И только тут заметила, что её правая рука всё-таки нашлась — она держала за руку Мухаббат. Когда успела взять — не помнила.
***
Юриста звали Светлана Игоревна. Она приехала через три дня, в субботу, посмотрела дом, бумаги, расспросила. Сказала:
— Чтобы признать недееспособной — нужна судебно-психиатрическая экспертиза, заявление в суд, основания. У вас оснований ноль. Огород ведёте? Ведёте. Документы понимаете? Понимаете. Соседей в дом пускаете — ваше право, вы дееспособный взрослый человек. А чтобы перестраховаться — давайте составим завещание. На кого хотите, на того и составите.
— А можно завещать… не сыну?
— Можно кому угодно. По закону — кому угодно. Только учтите: у сына есть право на обязательную долю, если на момент открытия наследства он будет нетрудоспособен. Сейчас он работает, ему сорок — значит, нет. И ещё: имейте в виду, что в России нельзя завещать с условием. То есть нельзя написать «оставляю Мухаббат, если она будет за мной ухаживать». Можно или оставить — или не оставить. Договариваться о помощи нужно отдельно.
Зинаида Петровна задумалась.
— Я подумаю.
Светлана Игоревна оставила визитку и за консультацию не взяла. Сказала — Мухаббат для неё в прошлом году делала большую работу по дому, отрабатываю.
В тот же вечер Зинаида Петровна впервые за много лет легла спать без снотворного. И спала до пяти утра — пока в дверь не заколотили.
***
— Зина-хола, открывайте! Зухре плохо!
Она открыла в ночнушке, накинув халат. На пороге Фаррух, белый как стена.
— Скорая едет, говорят сорок минут. Жена рожает. Мама где-то на дежурстве, у соседей убирает, телефон не берёт. Помогите, хола, я не знаю, что делать!
Зинаида Петровна не помнит, как дошла до их дома. Помнит, что в одном тапке и в ночнушке. Что ноги у неё не болели. Что Зухра лежит на диване, на клеёнке, и стонет — низко, утробно. И что воды уже отошли — лужа на полу.
Она в роддоме сама рожала Серёжу — двадцать восемь часов, без эпидуралки, в восемьдесят пятом году. Танечку — за шесть часов, в девяностом. И пятнадцать лет работала медсестрой — в детской поликлинике, не в роддоме, но всё-таки.
— Зухра, — сказала она. — Зухра, посмотри на меня. На меня смотри, девочка. Дыши. Вдох носом. Выдох ртом. Со мной дыши. Вот так. Вот.
Тимур и Алишер сидели на лестнице, прижавшись друг к другу. Фаррух бегал между женой и окном — высматривал скорую.
— Фаррух! — крикнула Зинаида Петровна. — Чистые полотенца. Кипячёную воду. Ножницы. Нитки. Йод, если есть. И иди отсюда — мужикам тут не место.
Он выскочил.
Через двадцать минут Зухра уже не могла говорить. Через двадцать пять Зинаида Петровна увидела макушку. Чёрненькую, мокрую. И руки у неё, у этой шестидесятисемилетней бабки с больной спиной, не дрожали. Они вообще были не её. Они помнили, как в восемьдесят пятом её саму держали такие же руки — сорокалетней санитарки тёти Маши, когда Серёжа застрял плечом и врач куда-то отошёл.
— Тужься, девочка. Тужься, моя хорошая. Бибиджон тут. Бибиджон с тобой. Давай, Зухра. Ещё раз.
Девочка вылетела ей на руки — мокрая, синюшная, орущая. В пять утра двадцать пять минут. Скорая приехала через десять минут после этого.
***
Девочку назвали Зариной. По-таджикски — золотая.
Зинаида Петровна держала её на второй день, когда Зухру отпустили домой — в роддоме осмотрели, шов наложили, документы оформили и отпустили, потому что в общем-то Зухра родила сама и состояние было нормальное. Малая весила два восемьсот, но врачи сказали — здоровая. Просто маленькая.
Она держала этот свёрток — лёгкий, как буханка, — и почему-то начала плакать. Не красиво, не благородно, а так, как бабы плачут — сопливо, всхлипывая. Зухра подсела к ней, обняла за плечо.
— Зина-хола, не надо. Всё хорошо.
— Я знаю, что хорошо. Я просто… я просто никогда не думала, что меня кто-то ещё назовёт мамой.
— А кто вас назвал?
— Никто. Я сама про себя.
Зухра помолчала и сказала:
— Назовите. Пусть Зарина так зовёт. Когда вырастет.
Мухаббат стояла в дверях. Кивнула.
***
Серёжа позвонил через неделю. Голос ласковый, виноватый.
— Мам, прости меня, я тогда наговорил. Я не подумал. Дашка соскучилась, давай в выходные приедем?
Зинаида Петровна сидела на крыльце. На коленях Зарина, спит, ротик приоткрыла. Рядом Тимур ковыряется в банке с гусеницами. Алишер рисует мелком на дорожке. Из дома пахнет жареным луком — Мухаббат готовит плов на всех, включая Зинаиду Петровну.
— Серёж, — сказала она спокойно. — Приезжайте. Только в воскресенье. В субботу я занята.
— А что в субботу?
— У меня дела. Семейные.
Серёжа замолчал. Потом сказал:
— Хорошо. В воскресенье.
Она положила трубку. Зарина во сне причмокнула губами. Зинаида Петровна поправила ей пелёнку и понесла девочку в дом. На пороге обернулась, крикнула Тимуру:
— Иди руки мыть. Сейчас плов.