– Оля, тётя Зина едет.
Сергей сказал это в спину, когда я мыла посуду. Я сначала даже не обернулась. Решила – ослышалась.
– Куда едет?
– К нам. С Витей и Костей. Костя работу будет искать в городе.
Я медленно положила тарелку в сушилку. Вода с пальцев капала на пол. Тереблю переносицу – привычка такая, когда внутри начинает дёргаться.
– Надолго?
– На месяц. Максимум.
«На месяц». Эти два слова я уже слышала. Два года назад. Зимой две тысячи двадцать четвёртого. Тогда «месяц» превратился в четыре. Четыре месяца наша двушка на пятьдесят четыре метра вмещала пятерых. Алина – ей было десять – четыре месяца спала на раскладушке на кухне. Утром раскладушку складывали, чтобы дядя Витя мог попить чаю. Вечером раскладушку раскладывали, чтобы Алина могла лечь.
– Серёжа.
– Что?
– А они помнят, что в прошлый раз было?
Он молчал. Долго. Потом пожал плечами – виновато, как маленький.
– Ну, Оль. Это же родня. Костя без работы. Куда им?
Я повернулась к нему. Капли с моих рук всё ещё падали на пол.
– А почему «куда им» – это наш вопрос?
– Ну как же. Тётка моя.
– Твоя.
Он услышал. Дёрнулся, как от пощёчины. Но ничего не сказал.
Я открыла холодильник. Просто чтобы что-то делать руками. В двери стояла бутылка кефира. Я смотрела на эту бутылку и считала. В прошлый раз они съели у нас на восемнадцать тысяч за первую неделю. Восемнадцать. За неделю. Я помню, потому что в субботу шла в магазин – тележка не закрывалась. И ещё помню, как тётя Зина, набирая половником третью добавку моего борща, сказала: «Жидковат, Олечка. Свекровка у тебя такой не варит».
– Когда поезд?
– В семь утра. В четверг.
Сегодня вторник. Сорок часов.
Среда прошла странно. Сергей суетился. Достал раскладушку с антресолей. Я молча наблюдала, как он несёт её на кухню. Привычным движением – будто это норма. Будто двенадцатилетний ребёнок – а Алине теперь двенадцать – должен снова четыре месяца просыпаться от того, что дядя Витя в шесть утра шумит чайником.
– Ты куда её ставишь?
– Так Алинку, как в прошлый раз, на кухню. А Костю – к ней в комнату. На диван.
– К Алине.
– Ну.
– В одну комнату с тридцатилетним мужиком.
Сергей замер. Раскладушка в его руках перестала раскладываться.
– Оль, ну ты что? Костя же свой.
– Свой. Тридцать лет. Без работы. Который четыре месяца лежал у нас и резался в телефон.
– Он искал.
– Ни одного собеседования, Серёжа. За четыре месяца. Я считала.
Он всё-таки разложил раскладушку. Поставил её посреди кухни – как памятник тому, что моё мнение тут ничего не весит.
Я ушла в спальню. Села на кровать. Тереблю переносицу. В голове одна цифра – шестьдесят. Шестьдесят тысяч. Столько у меня ушло в две тысячи двадцать четвёртом за их «месяцок». Я тогда вела таблицу в телефоне. Глупая привычка – но я вела. Еда, лекарства для дяди Вити, проездной для Кости, который он так и не использовал, потому что никуда не ездил. Шестьдесят тысяч. Это была моя премия за квартал. Я её копила Алине на лагерь. Алина в лагерь не поехала.
Вечером пришло сообщение. От тёти Зины. С восклицательными знаками в каждом предложении.
«Олечка солнышко!! Готовь борщ погуще!! Завтра уже обнимемся!!»
Я смотрела на этот текст минут пять. И поняла – я не буду готовить борщ. Я вообще ничего не буду готовить.
Четверг. Пять утра.
Сергей встал тихо. Думал – я сплю. Я не спала. Я лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Слышала, как он одевается. Как берёт ключи от машины. Как выходит.
Он поехал на вокзал. Один. Я не сказала ни слова.
В шесть проснулась Алина. Зашла в спальню в пижаме, потёрла глаза.
– Мам. А что, опять они?
Двенадцать лет. И вот этот вопрос.
– Иди, доча, поспи. Я разберусь.
Она ушла. А я встала. Подошла к двери в коридоре. Посмотрела на замок. Обычный замок. Один поворот – закрыто.
В голове крутилось: «А если они уже в подъезде? Что я скажу? Что Серёжа скажет?»
И вдруг – так чётко, так ясно – я подумала: а почему я вообще должна что-то говорить?
В семь сорок зазвонил домофон.
Я вздрогнула. Посмотрела на трубку. Не подошла.
Через минуту – ещё раз. Потом ещё. Потом, видимо, кто-то из соседей открыл им подъезд – потому что домофон замолчал, а через две минуты раздался стук в дверь.
– Олечка!! Мы приехали!!
Голос тёти Зины. Я его узнала бы из тысячи. Громкий. Слышно на весь подъезд.
Я стояла в коридоре. В халате. Босиком. Алина выглянула из комнаты – я приложила палец к губам. Она поняла. Тихо закрыла дверь.
– Олечка!! Открывай!! Серёжа сказал, ты дома!!
Стук стал громче. Потом я услышала голос Сергея – виноватый, торопливый:
– Тёть Зин, подожди. Я сейчас сам.
Зазвенели ключи. Серёжины ключи. Я смотрела на свою дверь и понимала – через секунду она откроется. И всё начнётся снова. Раскладушка, борщ, восемнадцать тысяч в неделю, дочка на кухне четыре месяца.
Я подошла к двери. Накинула цепочку.
Ключ повернулся. Дверь приоткрылась на пять сантиметров – и встала. Цепочка натянулась.
– Оль?
Голос Сергея. Сквозь щель.
– Серёжа. Я не открою.
Молчание. Длинное. В коридоре, за дверью, я слышала чужое дыхание – нет, целых трёх человек. Тётя Зина, дядя Витя, Костя. С чемоданами. На лестничной клетке.
– Оль, ты что? Открой.
– Нет.
– Оля!! – это уже тётя Зина. – Ты что, рехнулась?? Мы всю ночь в поезде!!
– Тёть Зин. У меня двенадцать лет дочке. У неё школа. У нас двушка. Я не могу.
– Так мы ж на месяц только!!
– В прошлый раз вы тоже на месяц приезжали.
Тишина. Опять. Я знала – она сейчас вспомнит. Все вспомнят.
– Олечка, ну так получилось!! Костеньку же на работу не брали!!
– Костя. – Я сказала это спокойно. – За четыре месяца ты сходил на сколько собеседований?
Костя молчал.
– Я скажу. Ноль. Ни на одно.
– Оль, ну хватит! – Сергей. Уже злой. – Открой дверь, потом разберёмся.
– Нет, Серёжа. Сейчас разберёмся. Если я открою – они зайдут. Если они зайдут – они останутся. Ты знаешь это. И я знаю.
– Оля!! – тётя Зина уже визжала. – Ты что творишь?? Мы родня!!
– Я знаю.
Я закрыла дверь. Тихо. Цепочка щёлкнула обратно в паз.
За дверью кричали. Стучали. Сергей бил ладонью по дверному полотну – я слышала глухой звук. Потом он начал уговаривать тётю Зину спуститься – «вниз, вниз, в кафе пока». Тётя Зина уговариваться не хотела. Орала на весь подъезд, что я «городская стерва» и «свою же родню под дверью оставила».
Я пошла на кухню. Там стояла раскладушка. Я её сложила. Отнесла на антресоли. Вернулась.
Налила чайник. Руки не дрожали. Удивительно.
Через двадцать минут шум за дверью затих. Они ушли. Куда – не знаю.
Алина вышла из комнаты. Тихо.
– Мам. А они уехали?
– Не знаю, доч. Но к нам не приедут.
Она посмотрела на меня. Долго. Потом кивнула.
– Хорошо.
Это «хорошо» меня добило. Двенадцатилетняя. Помнит раскладушку. Помнит, как в собственной квартире нельзя было пройти на кухню ночью.
Я обняла её.
Прошло три недели.
Сергей со мной разговаривает. Сухо. Спит на диване в большой комнате. Говорит – «пока подумаю». Я не уговариваю.
Свекровь не звонит. Тётя Зина, как мне передали, обзванивает всю родню и рассказывает, что я «не открыла родне дверь» и что Серёже «надо разводиться, пока не поздно».
Костя устроился. Разнорабочим на стройку – в своём посёлке. Первая работа за тридцать лет жизни. Тётя Зина об этом молчит – видимо, не вписывается в её историю.
Алина спит в своей комнате. Каждую ночь. У неё на тумбочке стоит лампа, которую раньше негде было поставить.
А я сплю плохо. Не от вины – нет. Просто прокручиваю ту минуту, когда стояла перед дверью с цепочкой в руке. И думаю – а что было бы, если бы я открыла?
Вот и весь вопрос, девочки. Я родню мужа оставила на лестничной клетке. С чемоданами. После ночного поезда.
Перегнула я тогда? Или правильно сделала? А вы бы – открыли?