Пальцы пахли селёдкой. Ольга резала варёные яйца на оливье — семь утра Великой субботы, в духовке доходила буженина, на телефоне мигало непрочитанное от Светы: «Оль, добавь ещё селёдку под шубой, Костик попросил, и пирог с капустой не забудь, помнишь, как мама делала».
Мама Светы — бывшая свекровь Ольги, Антонина Павловна — умерла два года назад. Костик — племянник, девятнадцать лет, ни разу за всю жизнь не сказавший Ольге «спасибо», только «соль передай».
Пирог с капустой Ольга уже поставила. Конечно, поставила.
Она вытерла руки о фартук — старый, ещё с тех времён, когда замужем была за Серёжей, с вышитым петушком на кармане. Свекровь подарила его на первую годовщину со словами «носи, хозяюшка моя». Ольга тогда расплакалась от умиления. Двадцать три ей было. Двадцать три года, диплом экономиста, новая семья, и в этой семье её называли «наша Олечка».
Серёжа ушёл семь лет назад. К Лене из бухгалтерии. Развод оформили цивилизованно, квартиру разменяли, девятилетняя дочь Ника осталась с матерью, и всё — больше Ольгу с этой семьёй ничего не связывало.
Кроме праздников.
— Мам, ты опять? — Ника вошла в кухню заспанная, в пижаме с зайцами, волосы в гульке. — Сегодня ж к ним?
— К ним.
— Зачем?
— Ник, не начинай.
— Мам, тебе сорок четыре, а ты всё ещё на побегушках у Светки. Папа давно с другой, бабушка умерла, ты им вообще никто юридически.
— Это родня.
— Это ТВОЯ бывшая родня. Моя — да. Твоя — нет.
Ольга промолчала. Достала из холодильника майонез, начала заправлять салат. Ника постояла, посмотрела, как мать перемешивает оливье в гигантской хрустальной салатнице — той самой, которую Антонина Павловна подарила им с Серёжей на свадьбу.
— Я к Маше пойду, — сказала Ника. — Она звала на Пасху к ним. Нормальная семья, представляешь?
— Иди.
Дверь хлопнула. Ольга осталась одна с пятью кастрюлями, духовкой, в которой шипела буженина, и телефоном, где Света уже добавила голосовое: две минуты двенадцать секунд.
Она не стала слушать. Знала и так.
***
Пятнадцать лет назад, на первой их с Серёжей совместной Пасхе, Ольга сама вызвалась.
— Тонь Палн, давайте я в этот раз кулич испеку! У меня бабушкин рецепт, с цукатами, я с восьми лет помогаю.
Антонина Павловна тогда всплеснула руками:
— Олечка, золотце, да ты же только в семью вошла, отдыхай!
— Мне в радость, правда.
И испекла. Шесть куличей. Высоких, румяных, с белой глазурью и крашеным пшеном. Привезла к свекрови в коробке из-под обуви, потому что больше ничего подходящего не нашла. Все ахали. Светка — тогда ещё худенькая девочка двадцати двух лет, незамужняя — съела два куска и сказала:
— Оль, ты теперь каждый год будешь, да? У мамы спина, ей тяжело.
— Конечно, буду.
Так это и началось. Сначала кулич. Потом пасха творожная. Потом оливье — потому что «у тебя получается лучше, чем у мамы, она солит много». Потом холодец, потому что Серёжа любит. Потом буженина, потому что Костику нужно мясо, ребёнок растёт. Потом пирог с капустой, потому что «у мамы рука уже не та».
К пятому году Ольга везла на Пасху в Кузьминки восемь блюд и две сумки на колёсиках. Антонина Павловна доставала свою скатерть с васильками, расставляла тарелки, и все садились. Ольга садилась последней — потому что разогревала, потому что нарезала, потому что подавала.
Серёжа однажды сказал, на пятилетие свадьбы:
— Оль, может, в этот раз попроще? Ты устаёшь.
— Да брось. Я люблю.
Любила ли? Сейчас, в семь утра Великой субботы, Ольга честно не помнила. Помнила только, что когда всё было готово и стол ломился, свекровь обнимала её и говорила «доченька наша», и у Ольги становилось тепло в груди. Свою маму она потеряла в семнадцать. Папа — алкоголик, давно вычеркнут. Серёжина семья была первой настоящей семьёй за всю взрослую жизнь.
За тёплое слово «доченька» она пятнадцать лет таскала сумки.
***
Телефон зазвонил в полдень.
— Оль, ты где? — голос Светы, без «привет», без «как дела». — Мы уже накрываем, Игорь ругается, что салата нет.
— Свет, я ещё дома, у меня буженина не готова.
— Ну ты блин, я же говорила — к двенадцати. Костик голодный сидит.
— Костику девятнадцать, он сам может бутерброд сделать.
Пауза. Долгая. Ольга сама не поняла, как это вылетело.
— Оль, ты чего? — Света заговорила медленно, ласково, как с больной. — Ты устала, да? Ну потерпи, праздник же. Мама бы хотела, чтобы мы все вместе. Ты ж не чужая.
«Ты ж не чужая». Кодовая фраза. Ольга слышала её сотни раз. Когда не хотелось ехать на день рождения Игоря — «ты ж не чужая». Когда Светке нужно было посидеть с Костиком, а у Ольги была температура — «ты ж не чужая». Когда Антонина Павловна попросила одолжить на ремонт сорок тысяч и забыла отдать — «ты ж не чужая».
— Свет, я приеду, — сказала Ольга. — К двум.
— К часу.
— К двум, Свет. Буженина не доспела.
— Ну ладно, к часу тридцати. И знаешь что — добавь ещё селёдку под шубой, я Костику обещала. И скатерть свою привези, у меня белая запачкалась, а у тебя нарядная такая, с петухами.
— Хорошо.
— И ещё, Оль…
— Что?
— Ты в прошлый раз оливье недосолила. Ну ты попробуй, прежде чем везти, ладно? А то Игорь морщился.
Ольга положила трубку. Постояла минуту. Потом достала из кладовки селёдку, свёклу, картошку.
***
Соседка снизу, Марина, заглянула в час дня — забрать формочку для куличей, которую брала на той неделе.
— Оль, ты что, опять к ним?
— Опять.
— Слушай, ну ты даёшь. Серёжа от тебя ушёл, мать его померла, а ты им всё носишь. Ты вообще себя слышишь?
— Марин, ну праздник же. Там Костик, я его с пяти лет знаю.
— Костик тебе кто? Никто. Никто, Оль. Он тебя на Восьмое марта поздравил хоть раз? А?
Ольга молчала, нарезая свёклу. Сок брызнул на фартук, на петушка. Тёмное пятно расползлось.
— Слушай, я тебе скажу одну вещь, — Марина села на табурет, скрестила руки. — Я в общепите двадцать лет. Я знаю, как работает доставка. Тебя не зовут, Оль. Тебя заказывают. Как пиццу. Только пицца стоит шестьсот рублей, а ты — бесплатно.
— Марин.
— Что Марин? Ты слышала, что я сказала?
— Слышала.
— И?
— Поеду.
Марина забрала формочку, хлопнула дверью. Ольга осталась со свёклой на фартуке.
Села за стол. Открыла на телефоне калькулятор. Просто так. Из любопытства.
Кулич — мука, дрожжи, изюм, цукаты, масло, яйца, ваниль. Шестьсот рублей за один. Шесть штук — три тысячи шестьсот. Каждый год пятнадцать лет. Пятьдесят четыре тысячи только на куличах.
Оливье — большая салатница. Колбаса хорошая, не «докторская» из жёлтого пакета, а настоящая. Курица, яйца, огурцы, горошек, майонез домашний. Тысяча двести. Умножить на пятнадцать. Восемнадцать тысяч.
Холодец. Свиные ножки, говядина, специи. Полторы тысячи. Двадцать две с половиной.
Буженина. Кусок свинины два кило, специи, чеснок. Тысяча восемьсот. Двадцать семь.
Пирог с капустой. Шарлотка. Селёдка под шубой. Пасха творожная. Икра баклажанная — Игорь любит. Заливное из рыбы — Костику.
Пальцы Ольги летали по экрану. Цифры росли.
Она считала только продукты. Не считала бензин — она ездила на машине через всю Москву, из Бескудниково в Кузьминки, два часа в одну сторону с пробками. Не считала газ. Электричество. Время — пятнадцать часов готовки в каждый праздник, а праздников минимум четыре в году: Пасха, Новый год, день рождения Антонины Павловны, день рождения Костика.
Шестьдесят праздников. Девятьсот часов готовки. Двадцать две с половиной полные рабочие недели.
Если по её зарплате экономиста — шестьсот рублей в час — это пятьсот сорок тысяч.
Плюс продукты — она прикинула — около четырёхсот тысяч за пятнадцать лет.
Девятьсот сорок тысяч рублей.
Машина. Подержанная, но приличная. Год отпуска. Брекеты для Ники, на которые Ольга копила третий год и никак не могла набрать.
Калькулятор лежал перед ней, и цифра светилась на экране.
***
Телефон зазвонил снова. Света.
Ольга не взяла.
Зазвонил ещё раз. Не взяла.
Потом голосовое: «Оль, ты где? Уже два, я тебе говорила к часу тридцати, у меня гости сидят, водку пьют без закуски, ну ты что, обалдела?»
Ольга открыла переписку. Полистала вверх. Год, два, три года назад. Десятки сообщений Светы. «Оль, привези…», «Оль, не забудь…», «Оль, добавь…», «Оль, ты опять пересолила, ну я ж тебе говорила…», «Оль, у тебя скатерть лучше, тащи…».
Ни одного «спасибо». Ни одного «как ты?». Ни одного «давай я помогу».
Она написала сообщение. Стёрла. Написала снова.
«Свет, я не приеду. Сегодня и вообще. Праздничной едой больше не занимаюсь. Не звоните по этим вопросам. Всех с Пасхой».
Палец завис над «отправить». Сердце колотилось так, что было слышно в ушах. Ольга подумала: сейчас отправлю — и Света позвонит Серёже. Серёжа позвонит Нике. Ника обидится, что мать поссорилась с папиной семьёй, ведь Костик ей двоюродный брат, а Света — тётя. Будет скандал. Будут разговоры. Будут «ты сошла с ума» и «как тебе не стыдно в такой день».
И потом она подумала: а пусть.
Нажала.
Сообщение ушло.
***
Десять минут было тихо.
Потом телефон взорвался. Света звонила раз. Два. Три. Пять. Семь раз. Ольга смотрела на экран и не брала. Каждый звонок отзывался в животе холодом, но рука не тянулась.
Пришло сообщение: «Ты охренела?»
Потом: «Мама в гробу переворачивается».
Потом: «Серёге расскажу».
Потом длинное, на полэкрана, с орфографическими ошибками и тремя восклицательными в конце каждой фразы. Ольга прочитала по диагонали. Что-то про «всю жизнь тебя терпели», что-то про «возомнила о себе», что-то про «не звони больше Костику».
Костику Ольга не звонила никогда. Это он раз в год писал «теть Оль, переведи две тыщи на день рождения, я тебе подарок не дарю, ты же понимаешь, я студент».
Она открыла последнее сообщение Светы. Перечитала. И вдруг поймала себя на том, что улыбается. Не от радости. От узнавания. Вот оно. Вот без масок. Без «доченьки», без «не чужая», без «мама бы хотела». Просто «ты охренела, мы тебя терпели».
Терпели.
Пятнадцать лет восемь блюд на стол — это они её терпели.
Ольга встала. Подошла к плите. Достала буженину — она как раз дошла до идеальной корочки. Положила на доску. Отрезала тонкий ломтик. Положила в рот. Вкусно. Чёрт, как же вкусно.
***
Она доела буженину одна за маленьким столом на кухне. Не торопясь. С хлебом. С горчицей. Поставила перед собой один кулич — самый маленький, кривоватый, который не пошёл бы в «парадную» партию. Срезала верхушку, намазала творожной пасхой. Откусила.
Ника вернулась к шести, румяная, с пакетом крашеных яиц от Машиной мамы.
— Мам, ты дома? Ты не поехала?
— Не поехала.
— Серьёзно?
— Серьёзно.
Ника замерла в дверях. Потом подошла, обняла мать сзади. Молча. Постояла так минуту.
— Я звонила папе, — сказала. — Спросила, едет ли он к Свете. Он сказал, что давно не ездит, у них с Леной свои планы. Сказал — «мать твоя тащит этот воз, я давно говорил, что глупо».
— Он так сказал?
— Так сказал.
Ольга медленно повернулась. Посмотрела на дочь.
— Семь лет, — сказала она. — Семь лет, как мы развелись. Он давно не ездит. Я одна везла.
— Мам, ну.
— Ник, иди погуляй ещё, ладно? Я тут посижу.
***
К десяти вечера телефон утих. Ольга выключила звук, положила экраном вниз и пошла в ванную смывать с фартука свекольное пятно. Не отстирывалось. Она сняла фартук с петушком, посмотрела на него — и положила в пакет для мусора. Завязала узлом.
Села на диван. Включила сериал. Не смотрела — просто чтобы шум.
В одиннадцать пришло сообщение. От незнакомого номера. Ольга открыла.
Фотография. Стол у Светы. Скатерть белая, с пятном от вина в углу — то самое пятно, которое Света просила прикрыть «нарядной с петухами». Тарелки. На тарелках — позорище. Магазинный оливье в пластиковом контейнере, ещё не выложенный. Курица гриль из «Пятёрочки», прямо в фольге. Кулич — один, маленький, явно покупной, в целлофане. Селёдка под шубой — слоями кое-как, свёкла течёт. Никакого холодца. Никакой буженины. Никакого пирога с капустой.
Подпись: «Полюбуйся, что ты наделала. Костик плакал».
Ольга смотрела на фото долго. Потом набрала ответ. Один палец. Одно слово.
— Очень.
Отправила. Заблокировала номер. Заблокировала Свету. Заблокировала Игоря. Заблокировала Костика — на всякий случай.
Открыла переписку с бывшей свекровью — мёртвой два года, но висевшей в контактах под именем «Мама Тоня». Подержала палец на имени. Удалила.
Открыла переписку со Светой. Пятнадцать лет «оль привези», «оль добавь», «оль ты не чужая». Выделила всё. Удалила.
Постояла. Прислушалась к себе. В груди было тихо и пусто.
Ольга пошла на кухню. Достала из холодильника оставшийся кусок буженины, завернула в фольгу. Подписала маркером: «Нике на завтрак». Положила на полку.
Закрыла холодильник. Выключила свет. Постояла секунду в темноте, держась рукой за дверной косяк. Потом разжала пальцы и пошла спать.