Лена выкладывала салаты прямо в магазинных контейнерах на стол. Шесть штук пластика. Селёдка под шубой, оливье, мимоза, грибной, крабовый, винегрет. Даже в тарелки переложить не удосужилась.
— Лен, ну хоть в посуду переложи. Люди же придут.
— А ты на что? — Лена даже не обернулась. — Я с дороги четыре часа. И поминки не я устраиваю.
Валентина молча достала из шкафчика овальное блюдо. То самое, материнское, с васильками по краю. Брат любил, когда она на праздники из него подавала холодец.
Брата звали Серёжа. Хоронили его сегодня утром.
***
Пять лет назад Серёжу привезли из больницы домой. Инсульт, обширный, левая сторона полностью, речь — отдельные слоги. Врач в ординаторской говорил негромко, будто извиняясь:
— Прогноз так себе. Но при хорошем уходе люди и по десять лет так живут. Главное — пролежни. И кормление. Родственники-то есть?
Родственники были. Жена Лена с дочкой Кристиной — в Краснодаре, переехали туда за два года до инсульта, у Лены там сестра, цветочный магазин. Сын Антон — в Москве, женился, ипотека на двушку в Бутово, двое детей, командировки. И она, Валентина. Сестра. Незамужняя, бездетная, медсестра в районной поликлинике, на пенсии год как.
— Валюш, ты же понимаешь, я не могу всё бросить, — говорила Лена по телефону на третий день. — У меня магазин, у Кристины школа. Мы будем переводить.
Антон приехал. На два дня. Привёз памперсы, противопролежневый матрас и конверт.
— Тёть Валь, ты вот что. Переезжай к отцу. У тебя однушка, сдай. А тут трёшка, тебе же удобнее. Мама согласна.
Валентина квартиру не продала. Сдала. Перевезла к брату два чемодана и кота Тимофея, который через месяц умер от старости. Похоронила во дворе под рябиной.
***
Первый год она ещё считала дни. Записывала в тетрадку: какие препараты, во сколько укол, какой стул. Потом перестала.
Памперсы по восемьсот рублей за десять штук. На день — четыре. Пенсия Серёжина — двадцать две тысячи. Её — девятнадцать. Лена переводила пятнадцать в месяц первые полгода, потом стала двенадцать, потом десять. Антон — двадцать, стабильно. Спасибо ему за это.
Лекарства, пелёнки одноразовые, перчатки, физраствор для промываний, мази от пролежней, специальное питание через зонд, потому что глотал плохо. Памперсы. Опять памперсы.
Ночью она вставала каждые два часа переворачивать. Сначала по будильнику. Потом сама просыпалась — организм привык.
— Серёж, давай на правый бочок. Серёженька.
Он смотрел одним глазом. Второй после второго инсульта, через год после первого, не открывался толком. Смотрел и не понимал. Или понимал. Она не знала.
Соседка Тамара Петровна как-то сказала:
— Валь, ты на себя посмотри. Ты ж сама как тень. Сдай его в интернат, нельзя так.
— Тома, он мой брат. Я его маленького на руках носила, у нас десять лет разница. Я его в первый класс собирала.
— Ну и что. У него жена есть. Дети есть.
— Есть, — сказала Валентина и больше эту тему не поднимала.
***
В третий год она перестала ездить в санаторий. Раньше каждое лето — Кисловодск, по медицинской линии, давление полечить. В третий год путёвку не взяла. И в четвёртый. И в пятый.
Лена прилетала на Новый год. Один раз. Привезла Кристине шапку из песца, Серёже — плед, Валентине — коробку «Ассорти». Посидела два дня, посмотрела, как сестра мужа меняет ему памперс, отвернулась к стене:
— Ой, Валюш, я не могу на это смотреть. У меня психика тонкая.
Уехала тридцатого декабря, потому что у Кристины какой-то бал в Сочи.
Антон звонил по воскресеньям. Минут десять. Спрашивал про отца, говорил «держись, тёть Валь, я тебя обожаю», переводил деньги.
Кристину Валентина в последний раз видела на свадьбе самого Антона, лет восемь назад. Девочке тогда было пятнадцать. Она ела торт и фотографировалась со всеми подряд.
***
Серёжа умер в апреле. Тихо. Утром Валентина зашла с кашей, а он уже остыл наполовину. Она села на табуретку и сидела минут сорок. Потом позвонила в скорую.
Лена с Кристиной прилетели в день похорон. Антон — накануне вечером, с женой и старшим сыном; младшего оставили у тёщи.
На кладбище Лена плакала громко, держалась за гроб:
— Серёжа, Серёженька, как же я без тебя.
Валентина стояла сзади и не плакала. У неё слёзы кончились года полтора назад, на каком-то очередном пролежне, который не заживал три месяца.
***
И вот теперь Лена выкладывала контейнеры на стол, а Валентина перекладывала салаты в материнское блюдо.
Пришла Кристина. В чёрном платье из плотного шёлка, в туфлях на каблуке, с серьгами-каплями. Двадцать три года, лицо отдохнувшее, маникюр свежий. Встала в дверях, посмотрела на тётку, которой не видела восемь лет.
— Здрасьте.
— Здравствуй, Кристиночка.
— Мам, тут есть где переодеться? Я в этих туфлях не могу больше.
— В большой комнате, доча, я сумку туда поставила.
Кристина ушла. Лена обернулась к Валентине, вытерла руки бумажным полотенцем.
— Валь, ты же по щам мастерица, давай к плите. Антон с женой сейчас приедут с кладбища, гости подтянутся, а у тебя ещё конь не валялся.
Валентина поставила блюдо.
— Лен, я с шести утра на ногах. Мне бы тоже переодеться.
— Ну переоденешься после. Сначала людей накорми. Ты ж в этом доме хозяйка пять лет была, тебе и карты в руки. Я в кухне твоей не разбираюсь, где у тебя что лежит.
«В доме твоей. В кухне твоей», — мысленно повторила Валентина.
Молча пошла к плите.
***
Гости были в основном Серёжины — двое сослуживцев с завода, сосед Михалыч, троюродная сестра из Подольска. Сидели тихо. Пили компот, потому что Лена сказала: «Без спиртного, мы же не отмечаем».
Кристина переоделась в другое чёрное платье, попроще, и сидела рядом с матерью. Антон с женой приехали, Антон обнял Валентину:
— Тёть Валь, ты герой. Я тебе всю жизнь буду благодарен.
И сел за стол.
Михалыч поднял стакан с компотом:
— Серёжа был мужик хороший. Тридцать лет его знал. Пусть земля пухом. И Валентине низкий поклон — она ж как мать ему была эти годы. Я во дворе живу, я видел.
Все покивали. Лена улыбнулась натянуто.
— Мы все Валентине очень благодарны. Очень. Правда, Кристин?
Кристина ковыряла вилкой селёдку.
— Угу.
***
После того как сослуживцы ушли, остались свои. Антон, его жена Марина, Лена, Кристина, Валентина. Тамара Петровна зашла помочь с посудой, но Лена её мягко выпроводила — дальше, мол, мы по-семейному.
Валентина мыла тарелки. Лена сидела за столом и листала телефон. Антон вышел курить на лестницу. Марина с Кристиной что-то обсуждали вполголоса в комнате.
— Валь, иди сюда, — позвала Лена. — Надо обсудить.
Валентина вытерла руки. Села напротив.
— Значит, по квартире, — сказала Лена. — Мы с Антоном поговорили. Квартира на Серёже была, я её, как жена, наследую. Антон отказывается в мою пользу, ему не надо, у него своя в Москве. Кристине я потом перепишу. Она в Москву собирается на магистратуру.
Валентина кивнула.
— А я?
Лена подняла брови.
— Что — ты?
— Я тут пять лет жила, Лен. Свою квартиру я сдавала, деньги все на Серёжу уходили — на лекарства, на сиделку, когда я в больнице с воспалением лежала, помнишь, две недели. На памперсы. У меня сбережений — сто тридцать тысяч. Это всё.
— Ну Валь, это твой выбор был. Тебя никто не заставлял. Ты сама вызвалась.
Валентина смотрела на сноху. Смотрела и не находила слов.
В кухню вошла Кристина. С бокалом — где-то всё-таки достала вино, видимо, из своей сумки.
— Мам, мы с Маринкой посмотрели — в большой комнате надо обои переклеить, там вообще ужас, и мебель эта совковая. Вы когда уезжать будете, тёть Валь?
— Что?
— Ну, когда. А то нам с риелтором надо встречаться, квартиру выставлять.
— Кристин, погоди, — сказала Лена.
— А чего годи. Ты сама сказала — после девятого дня заводим оценщика. Тёть Валь, не обижайтесь, но тут ваших вещей особо и нет. Чемодан собрать. Да?
***
Валентина встала. Подошла к раковине. Включила воду. Постояла с минуту.
— Кристина, — сказала она, не оборачиваясь, — а ты помнишь, как звали твоего отца?
— В смысле?
— Полное имя. Отчество.
Кристина усмехнулась.
— Тёть Валь, вы что, совсем? Сергей Николаевич, конечно.
— А день рождения?
— Двадцать… двадцать четвёртого июля?
— Двадцать восьмого.
— Ну двадцать восьмого. Какая разница.
— А последнее, что он тебе сказал, — продолжала Валентина, — ты помнишь?
В кухне стало тихо. Лена положила телефон.
— Валь, ты к чему?
— Кристина, ты помнишь?
— Я не помню, тёть Валь. Мне было пятнадцать, мы уже в Краснодаре жили, он мне звонил, я не помню, что он говорил.
— А я помню, — сказала Валентина и обернулась. — Он мне в декабре, на третий год, когда уже почти не говорил, выдавил по слогам: до-чу. До-чу. И заплакал. Он тебя ждал, Кристина. Каждый раз, когда телефон звонил, он голову в сторону аппарата поворачивал. Каждый раз. Пять лет.
Кристина молчала. Потом фыркнула:
— Ну и что вы хотите этим сказать? Что я плохая дочь? Окей, я плохая дочь. И что? Это что-то меняет в наследстве?
***
Антон зашёл с лестницы, сразу почуял — что-то не то.
— Что случилось?
— Антош, — Лена быстро взяла себя в руки. — Тут Валя нас, видимо, не так поняла. По поводу квартиры. Мы же договаривались, что мы ей помогаем материально, пока она тут устраивается, и она в свою однушку возвращается. Так?
Антон посмотрел на тётку.
— Тёть Валь, ну да. Это мамина квартира. Юридически. Я бы и хотел, но я уже отказался у нотариуса.
— Антон, — сказала Валентина медленно. — Я не прошу квартиру. Я прошу компенсацию. За пять лет. По рыночной цене сиделки с проживанием. Это в Москве сейчас от ста тысяч в месяц. Минимум. За пять лет — шесть миллионов.
Лена засмеялась. Коротко, как кашлянула.
— Валь, ты офигела? Какая сиделка? Ты — родная сестра. Ты по-родственному ухаживала. Тебе никто счёт не выставлял, что ты на всём готовом жила, в нашей квартире. Свет, газ, вода — кто платил? Серёжа из пенсии. Так что ещё вопрос, кто кому должен.
— Я свою сдавала, Лен. Деньги все — сюда, в дом. Все.
— Ну так и я переводила.
— Десять тысяч в месяц последние три года. Это даже на памперсы не хватало.
— А ты что, считала? — Лена вскинулась. — Ты что, нам счета выставляешь? Брату родному?
***
В дверях кухни появилась Марина. Тихая женщина, Антона жена, обычно молчит. Сейчас стояла бледная, прислонившись к косяку.
— Лен, — сказала Марина негромко. — Я слышала. Извини.
— И что?
— Антош, — Марина повернулась к мужу. — Ты ездил один раз за пять лет. На два дня.
— Маринка, не лезь.
— Я лезу. — Марина посмотрела на Валентину. — Валентина Николаевна, простите. Я не знала, что они так это видят. Я думала, мы все вам помогаем.
— Маринка! — Антон повысил голос.
— Антон, я тебе говорила: поезжай к отцу хоть на майские. Ты говорил — тёть Валя справляется, я ей перевёл. Я тебе говорила — отвези Васю с Лёшей, пусть деда увидят. Ты говорил — потом, потом. Вот тебе и потом.
Антон отвернулся.
***
Кристина допила вино из бокала.
— Так, ладно. Всё это очень трогательно, но к делу не относится. Тёть Валь, давайте вы съедете до конца месяца, и забудем эту историю. Мы вам, так и быть, тысяч сто отстегнём за моральный ущерб. Лады?
Валентина пошла в комнату, где лежала её сумка. Вернулась на кухню с папкой. Положила её на стол.
— Это что? — спросила Лена.
— Чеки. Все. Я их складывала в коробку, а потом, когда коробка наполнилась, сделала описи. По месяцам. Аптека, хозяйственный, продукты, услуги — массажист приходил два раза в неделю первые два года, помнишь, тебе говорила, ты сказала «делай, что считаешь нужным». Это всё мои деньги. Со сданной квартиры и с пенсии. Пять лет.
Открыла папку.
— Здесь итог. Я в подсчётах сильна, я в поликлинике двадцать лет статистику вела. Один миллион восемьсот сорок тысяч из моего кармана. Антоновых переводов — миллион двести. Ленины — за пять лет — четыреста тридцать.
— Валя, ты офигела.
— Я не офигела. Я в своём уме. Я к юристу ходила в марте. Когда поняла, что Серёжа уходит.
Валентина достала второй документ. Заверенный.
— Юрист объяснил так. Я нетрудоспособная — мне шестьдесят один, я пенсионерка. Я была на иждивении у Серёжи последний год — официально, потому что собственного жилья я лишилась как дохода, я в нём не жила, доход с него тратила полностью на брата. Это легко доказать через банк, у меня все переводы прозрачные. Плюс факт совместного проживания не менее года. Свидетели — соседи, участковый врач, Тамара Петровна сверху. По статье тысяча сто сорок восемь Гражданского кодекса я наследую наравне с вами. Как полноценный наследник первой очереди. Вместе с тобой, Лен, и с Антоном.
Лена побелела.
— Это в каком смысле — наравне.
— В прямом. Доля от квартиры — треть. Я уже подала заявление нотариусу. В четверг. До поминок. Шесть месяцев у вас будет, чтобы со мной разговаривать через адвокатов. Если хотите.
***
Кристина перестала жевать.
— Мам, она блефует?
— Не блефую, — сказала Валентина. — Я пять лет ему задницу подмывала. Каждое утро. И вечер. И ночью два раза. Я сейчас не блефую.
Антон сел на табуретку. Закрыл лицо рукой.
— Валь, тёть Валь. Ну вот зачем так.
— А как, Антош? Как? Я думала — приедете, обнимете, скажете спасибо. Я наивная была. Я думала, вы хоть памятник нормальный поставите, он же отец твой. А вы ко мне с риелтором.
— Я тебе пятьсот дам, — быстро сказала Лена. — Пятьсот тысяч. И мы расходимся.
— Лен. Я подала заявление. В четверг.
***
Тишина была долгая. Слышно было, как у соседей наверху что-то двигают.
Кристина встала. Подошла к матери. Шепнула что-то на ухо. Лена кивнула.
— Хорошо, — сказала Лена. — Хорошо. Мы это обсудим. Через юристов. Но я тебе вот что скажу, Валентина. Брату родному счета выставлять — это последнее дело. Он бы такого не одобрил.
— Он бы не одобрил, что собственная дочь не приехала к нему пять лет, — сказала Валентина. — Я ему врала, что Кристина не может, потому что учится. А он выдавливал «доч-ку» каждое воскресенье. Каждое.
***
Они засобирались через полчаса. Антон с Мариной — первыми, к каким-то друзьям ночевать. Лена с Кристиной задержались в прихожей.
— Тёть Валь, — обернулась вдруг Кристина. Голос у неё был трезвее, чем минуту назад. — А вы про папу — это правда? Что он каждое воскресенье?
— Правда.
Кристина постояла. Потом достала из сумочки маленькую коробочку. Серьги-капли, которые были на ней. Положила на тумбочку у двери.
— Это бабушкины. Он мне их в пятнадцать подарил. Я не помню, чтобы он мне их дарил. Мама подарила, сказала — от папы. Я только сейчас вспомнила, что они от него. Возьмите.
И вышла, не дожидаясь ответа.
Лена скривилась, пошла за ней, на ходу проговорив:
— Кристин, ты дура, что ли, серьги по пятнадцать тысяч…
Дверь захлопнулась.
Валентина стояла в прихожей. Серьги на тумбочке. Не пятнадцать тысяч они стоили — тысяч восемьдесят, она-то знала, сама ходила с матерью в ювелирный в восемьдесят восьмом.
Но дело было не в серьгах.
Валентина пошла на кухню. Налила себе чаю. В соседней комнате стоял противопролежневый матрас, свёрнутый в рулон. Каталка. Стойка для капельницы. Коробки с памперсами — две полные, последняя поставка пришла за день до.
Она сделала глоток. Чай был горячий, крепкий, без сахара.
Завтра нужно позвонить юристу. Уточнить про Кристину — может ли та оспорить свою долю в пользу Валентины, если захочет. Хотя вряд ли захочет. Это так, на всякий случай.
И в санаторий записаться. На июнь. Пять лет не была.