Вот каким образом получается, что в нынешнюю эпоху — объективно более комфортную и безопасную, чем когда-либо прежде — решиться на появление ребенка стало настолько сложной задачей? И почему естественный, казалось бы, процесс материнства превратился в тяжелый, многоступенчатый проект, который постоянно подвергается оценке?
Мне кажется, суть здесь не только в экономике или политике (хотя они тоже важны), а в невидимой тяжести ожиданий, которую общесмтво на протяжении последних пятидесяти лет возложил на плечи родителей.
На первый взгляд, лозунг современности безупречен:
«Обеспечить, воспитать, обучить, окружить заботой — всё лучшее ребенку!»
Но если оглянуться в середину прошлого века — как на наши территории, так и на Запад — мы увидим иную картину. Детей тогда, безусловно, любили, баловали, переживали за них. Однако они не находились в центре взрослой вселенной. Семейный уклад строился вокруг работы, быта, взаимоотношений супругов. Ребенок входил в уже бурлящую жизнь, становясь ее важной, но все же частью. Он приспосабливался к ритму взрослых, а не наоборот.
В этом, как мне думается, заключался почти утерянный нами секрет гармонии. Многие мои ровесники часто вспоминают: в десять лет их оставляли за старшую с младшими братьями, пока родители работали. они не чувствовали себя жертвой — наоборот, до сих пор говорят об этом с теплотой: «Я была нужна, мне доверяли, я помогала взрослым». Да - сейчас за это лишат родительских прав, наверное )) Детей специально не «развивали» — их просто вовлекали во взрослую жизнь, и они росли естественно, впитывая опыт. Кружки и секции существовали, но оставались зоной свободы: записался сам, ходил сам, и никто не оценивал родительскую успешность по их количеству.
Отдельная тема — двор. Не существовало тотального родительского надзора. Ребята разного возраста сами собирались в компании, старшие присматривали за младшими по традиции. Ссадины, ушибы и даже более серьезные травмы воспринимались не как провал контроля, а как неизбежная плата за взросление: отряхнулся и побежал дальше. В воспоминаниях то время — это солнце и пьянящая свобода, которая учила ответственности лучше любых нотаций и запретов.
Да и жизнь взрослых была полнее. Женщина реализовывалась в профессии, общении, партнерстве с мужем. Ребенок был счастьем, продолжением рода, но не единственной целью существования. И как ни парадоксально, именно это оставляло детям психологическое пространство для роста — им не приходилось тащить на себе груз чужой единственной жизненной миссии. Быть чьим-то Главным Смыслом — ноша почетная, но для маленького человечека часто непосильная.
Как же формировалось это, более сдержанное, отношение к детям?
Его корни, увы, объективны. Еще сто лет назад детская смертность была ужасающей реальностью. Инфекции, излечимые ныне за неделю, тогда уносили жизни с пугающей легкостью. Люди психологически защищались: вкладывать душу в того, кто может не пережить очередную зиму, было слишком рискованно. Любовь дозировалась, чтобы уберечь сердце взрослых. У моей бабушки было шестеро братьев и сестер, до подросткового возраста их дожило трое. Полную «ценность» ребенок обретал лишь тогда, когда перешагивал опасный порог и входил в устойчивый возраст. Сейчас это звучит жестоко, но это был механизм выживания, а не черствость.
А затем медицина совершила прорыв. Дети перестали массово гибнуть от скарлатины и коклюша. И маятник качнулся в обратную сторону. Освободившись от страха потери, общество словно получило разрешение на обожание — и ребенок оказался вознесен на пьедестал. Абсолютная ценность, смысл жизни. И именно на этом повороте что-то пошло не так.
Сегодня быть мамой, ну или вообще родителями — значит существовать под невидимым, но всевидящим оком. Общественное мнение, советы «экспертов», ленты соцсетей с идеальными интерьерами и развивающими играми с пеленок — всё это сформировало образ Родителя-Творца, не имеющего права на усталость, ошибку или слабость. Мы читаем новость: «Ребенок упал, пока мать отвлеклась на звонок», — и внутри просыпается не сочувствие, а автоматическое осуждение. «Как она могла? Куда смотрела?» И каждая мать ловит себя на мысли, что она, возможно, тоже недостаточно хороша. Этот фоновый гул из тревоги и вины — наша новая реальность.
Короче, все стало просто - на ярмарке родительскогго тщеславия многие стали самозабвенно строить максимально высокие балаганчики ))
Яркие, умные, деятельные женщины с рождением детей вдруг начинают жить с ощущением собственной неполноценности. Недодают развивашек, тактильного контакта, внимания. Им кажется, что нужно выбирать: или ты состоявшаяся и счастливая личность, или ты хорошая мать. А совместить одно с другим — почти преступление. Удивительно, но это давление мы приняли почти добровольно, с воодушевлением: «Конечно, я всё отдам моему кровиночке!»
И вот мы пожинаем плоды этого культа и заходим в тупик гиперопеки.
«Кровиночки» вырастают. Они вырастают с убеждением, что мир им должен: ведь 15–20 лет за ними бегали с ложечкой, ловили каждый чих и обслуживали их интересы. Мы получаем поколение прекрасных, талантливых, но часто — травмированных чрезмерной заботой людей, для которых помощь родителям (сменить лампочку, настроить программу) — нечто из ряда вон, а не естественный ответ на заботу.
Как я хвалил своего сыночку после того, как меня вызывали в школу пару раз за его драки ))
И есть еще один грустный парадокс. Пока мы развивали индустрию детства — благотворительность, центры развития, защиту прав — мы почти забыли о тех, кто будет нуждаться завтра. Системы достойной помощи пожилым в стране практически нет. И человек 30–40 лет, глядя в свое будущее, видит его пугающе ясно: на помощь выросших детей рассчитывать не приходится (их так не воспитывали), государственной поддержки нет. Значит, надо любой ценой самому накопить на сиделку, квартиру, подушку безопасности. И в эту картину личного выживания еще один ребенок — особенно требующий тотальной самоотдачи — просто не вписывается. Мы сами загнали себя в ловушку: чем выше планка «идеального материнства», тем меньше детей.
И здесь я хочу обратить внимание на то, что можно и нужно взглянуть на эту гонку иначе.
Огромный пласт нашей тревожности и чувства вины, весь этот культ безупречного воспитания — он не родился из воздуха и не продиктован одной лишь любовью. Его десятилетиями старательно пестовала и подкармливала индустрия. Огромный рынок, который живет за счет нашей уверенности, что без очередного «правильного» приспособления или методики мы — плохие родители.
Вдумайтесь. Если мама убеждена, что ребенка нужно развивать с пеленок — она несет деньги в центры раннего развития, скупает горы «умных» карточек. Продажи развивающих игрушек и пособий бьют рекорды. Если родителям внушить, что без бэби-монитора с видео, специальных наколенников и органического питания они подвергают дитя опасности — рынок товаров безопасности и «здорового» детства растет взрывными темпами. Чем выше общественная планка, тем больше гаджетов, услуг и консультаций мы готовы купить.
А помимо товаров, возникла еще одна многомиллиардная ниша — индустрия родительской вины. Это коучи, психологи, блогеры, марафоны «осознанного материнства», которые не столько снимают тревогу, сколько умело ее культивируют: спокойный, уверенный в себе родитель — плохой потребитель. Нам аккуратно объясняют: вы недостаточно даете ребенку, вы не проработали свои травмы, вы не выстроили границы. И рука снова тянется к кошельку — оплатить курс, книгу, консультацию.
Нашей тревогой кормятся производители одежды («неужели вы не купите ортопедическую обувь?»), мебели («кроватка только из массива, иначе — астма»), медицинских гаджетов и тысяч других вещей, без которых бабушки как-то вырастили здоровых детей. В этой гонке — чем выше требования, тем богаче те, кто эти требования задает. Не они сидят по ночам, измученные виной. Это мы. А они получают прибыль.
С ужасом вспоминаю свое взращивание детей 2000 и 2002 годов рождения... Сколько денег мы отдали зря. Или не зря? А вот я и не знаю...
Индустрия, выстроенная вокруг родительской тревоги — мощнейший сектор экономики. Производители «развивающей» продукции, частные центры, коучи, блогеры, издатели, авторы приложений — все они кормятся с нашего вечного «я недостаточно хорош». И позволить нам вернуться к более простой, спокойной модели воспитания для них означает финансовый крах. Снижение планки требований неизбежно обрушит продажи пособий, абонементов, ортопедической обуви, умных гаджетов. А значит, просто так дорогу назад нам не откроют. В ход пойдут новые страшилки про безопасность, псевдонаучные открытия о критической важности раннего развития, волны публичного осуждения в медиа — всё, что заставит нас и дальше нести деньги и казнить себя.
И вот тут, положа руку на сердце, я не могу сказать ничего обнадеживающего. Противостоять такой силе обычным людям — без ресурсов, без медийных рупоров, с нашей врожденной тревогой за детей — затея почти немыслимая. Пиар-агентства, блогеры-миллионники, корпорации с их бюджетами и доступом к формированию общественного мнения играют против нас в одни ворота. На каждую попытку родителей выдохнуть и сказать «хватит, я доверяю себе», индустрия ответит в сто раз громче: «Ты губишь будущее ребенка!». И мы снова сожмемся, достанем кошелек, повесим на стену очередную развивающую карточку и отругаем себя за минуту отдыха. У этой машины слишком мощный двигатель, чтобы её мог остановить одинокий голос уставшей матери.
Шансы на победу, честно говоря, ничтожны. Остается лишь горькое, тихое сожаление: мы знаем, что нас гонят по кругу ради прибыли, но вырваться из этого круга почти нереально.
Может, попробовать с внуками? Но нет - у них будут такие же долбанутые на всю голову родители, к тому же более, чем обеспеченные...