Лето 1812 года. 600-тысячная «Великая армия» Наполеона переходит Неман. У русских под ружьем чуть больше 200 тысяч человек, разбросанных тремя изолированными группировками вдоль западной границы. План французского императора цинично прост: ударом по центру разорвать русские армии в клочья поодиночке, не дав им соединиться. Задача кажется невыполнимой.
Но командующий 1-й Западной армией, военный министр Михаил Богданович Барклай-де-Толли уже знает ответ.
«Воевать с Наполеоном в лоб нельзя»
Это не экспромт, не паника. У Барклая был план. Еще в 1807 году после кровавой ничьей при Прейсиш-Эйлау тяжелораненый генерал нацарапал Александру I записку: воевать в лоб нельзя. В случае вторжения надо не ввязываться в бои, маневрируя, уходить вглубь. Растягивать врага на сотни километров, изматывать его, а потом добить. Дойти хоть до Волги — и там «разделать под орех».
Царь принял идею. В 1810 году Барклай стал военным министром и начал готовить страну к затяжной оборонительной войне. Это была тактика «выжженной земли» еще до того, как у нее появилось название.
«Болтает, да и только!»
Армия отступает. Смоленск сдан. Генералы в бешенстве. Багратион («вор, немец!») открыто требует суда над главнокомандующим. Офицеры в штабах изгаляются над фамилией — «Болтает, да и только!». В войсках и дворянских гостиных шушукаются об измене человека с нерусской фамилией шотландско-немецкого происхождения.
Никто не видит за бесконечным отступлением холодного расчета. А расчет прост: беречь солдат. Не дать Наполеону генерального сражения на его условиях.
17 августа 1812 года — накануне Бородина — Александр I смещает Барклая и назначает Кутузова. Прежний главнокомандующий остается командовать правым флангом в битве. Он дерется геройски, под ним убивают трех лошадей. Кутузов после сражения скажет: твердость Барклая удержала центр. Но главный разговор впереди.
Изба в Филях: единственный голос разума
После Бородина армия откатилась к Москве. 1 сентября 1812 года Кутузов собрал совет в избе крестьянина Андрея Савостьянова. Генералы рвутся в бой. Беннигсен тычет пальцем в карту: «Позиция перед Москвой — спасение чести!». Барклай срывает эти планы в прах. «Позиция весьма невыгодна, превозмочь неприятеля с превосходящими силами более нежели сомнительно». «Сохранив Москву, Россия не сохраняется от войны, — продолжает он. — Сохранив армию, мы сохраним Россию». Барклай первым произносит то, о чем молчат остальные: город надо оставить без боя.
«Горестно оставить столицу...»
Документы сохранили его аргументацию. Дать сражение перед Москвой — безумие. Армия ослаблена, город огромен. В случае неудачи французы уничтожат ее до последнего человека. Барклай предлагает отступать на Владимир, а затем к Нижнему Новгороду, чтобы перекрыть Наполеону путь на Петербург.
«Горестно оставить столицу, — скажет он на совете. — Но если мы не лишимся мужества, овладение Москвою приготовит гибель Наполеону».
И Кутузов, наконец, сдается под напором этой логики. «Властью, данною мне Государем и Отечеством, — объявляет он, — приказываю отступление».
«Непризнанный, забытый виновник торжества»
Барклай не дождался благодарности. Осенью 1812 года, поняв, что Кутузов делает всё по его плану, он попросил отпуск и уехал в свое имение. В армии вздохнули с облегчением. Общество ликовало, когда французы бежали из горящей Москвы. О том, кому принадлежала идея заманить Наполеона вглубь страны, предпочитали не вспоминать.
В 1837 году у Казанского собора в Петербурге встали два памятника — Кутузову и Барклаю. Власть оценила заслуги. Но Пушкин, глядя на эту несправедливость, напишет горько: «А ты, непризнанный, забытый виновник торжества, почил — и в смертный час с презреньем, может быть, воспоминал о нас».
Барклай предложил отдать Москву, потому что видел дальше других. Он не хотел громкой победы ценой гибели 200 тысяч человек. Он хотел выиграть войну. И он выиграл её. Молча. Вопреки презрению. Одной своей «изменой».