Занятия литературной критикой убийственны. В вашем покорном они, например, истребили всяческую веру в премиальные дискурсы, в «лидеров продаж», в красивые обложки. Под самыми яркими и броскими переплётами, на самых видных местах магазинных полок, в длинных и коротких наградных списках скрывается (за редкими исключениями) примерно одно и то же. Это либо великое множество штампованных «девочек» обоих полов, которые закончили модные курсы креативного письма и пишут неотличимо, под копирку. Или это ушлые конъюнктурщики-карьеристы, гоняющие боты искусственных интеллектов в виртуальные гриву и хвост. Есть и исписавшиеся до дыр лауреаты, которым уже и писать давно не интересно, но которые выдавили из себя какие-то там слова для церемониально-премиальных буквонаборов.
Перечислять можно долго, но давайте лучше поговорим о чём-нибудь хорошем. О таком, что прочтёшь — и задумаешься. И отплёвываться не будешь. И не дураком, не доросшим до «уровня» автора, себя почувствуешь, а благостное ощущение испытаешь, а задумаешься о чём-то вечном и нужном. Посмеёшься, может быть. Ведь ради всего этого мы и читаем, разве нет?
Я совершенно точно знаю, что такие тексты в нашей литературе есть. Их надо искать. Но как? По каким критериям?
Я, например, никогда не отказываюсь от чтения того, что присылают мне авторы. Мало ли? Вдруг сверкнёт и ослепит? К тому же отправка рукописи самому злобному критику современности — это поступок. Это ведь может быть и уверенностью автора в своих силах. И ничего, что мы не знаем его имени — настоящий творец а приори не может обойти на вираже быстроглазых карьеристов, исчадий канцелярий и пиар-агентств.
Итак, сегодня с нами Екатерина Юдушкина с рукописью «Человек в зеленой лодке». Прочесть при желании может любой желающий — на Литресе, по цене пачки сигарет. Об авторе я не знаю ничего, но, наверное, тем лучше.
***
Перед нами — сборник рассказов и повестей. Рассмотрим обложку. Заметим в углу значок 18+. Это меня обычно обнадёживает. 18+ — это значит текст без фальши и сюсюканья.
Основа обложки — некая картина. Именно «холст/масло» (а не «ИИ/болван за клавиатурой»), а краска нанесена явно при помощи мастихина — железяки такой треугольной на ручке. Мой батя-живописец так работал. Это располагающее обстоятельство.
Что ж, смотрим, что внутри.
Первый рассказ, зайцы мои, своим названием напомнил мне Сорокина, того самого. Давний сборник «Пир». Там тоже первый рассказ назывался «Настя». Скорее всего, перед нами просто совпадение.
Или нет?
Во всяком случае, «Настя» Юдушкиной начинается вполне себе по-сорокински. Пожилая, уставшая, измученная жизнью женщина рыщет по магазинам для взрослых:
«Татьяна Васильевна подумала, что вот уже третий секс-шоп, а смущение не проходит, нарастает от магазина к магазину».
Что же ей там нужно? Вы тоже, друзья, ощущаете это любопытство? А кто-то и краснеет уже заранее. Я тоже на всякий случай покраснел. Потому что — ну что может купить в секс-шопе дама в забальзаковском возрасте? Я в каком-то шубинском сборнике про такие покупки читал. Потому насторожился.
Против самого распалённого ожидания героиня покупает надувную женщину. Выбирает придирчиво:
«Женщина аккуратно развернула бумагу и принялась читать: “Прекрасные длинные ноги, мягкое мясистое тело, шелковистые короткие волосы, зрелая молодая грудь, любовный рот, покатые бедра...”. Татьяна Васильевна перевела озадаченный взгляд на куклу. А она и не подозревала...»
Но зачем ей это всё? Зачем? Интрига! А героиня продолжает странный шопинг. Вот она приобретает кукле бельё, потом — бюстгальтер, потом — пиво.
Я ощутил азарт, золотые мои. Я понял, что не могу угадать, к чему всё идёт. Это ощущение дорогого стоит. Вы, мне кажется, тоже не угадаете. Потому что в финале этого коротенького рассказика нас ждёт сюжетный вираж вполне себе о`генриевской крутизны.
Да простит меня авторесса, но я всё же раскрою карты. Кукла предназначена сыну. Тот — инвалид, не может ходить. И я, готовившийся порочно ржать и гыгыкать, вдруг прослезился. Настолько это всё неожиданно: такой вот скачок из гиньоля в трагедию — он что-то из слёзных желез вышибает. И главное, чувствуется душа.
Отметим, что сделан рассказ без нарочитости, без упоения страданиями. Нет такого, что автор натирает глаза читателя луковой эссенцией и требует: «Плачь!» Нет. Все читательские реакции происходят сами по себе. Это ценно.
***
Обычно в процессе чтения у меня формируется образ автора. Я начинаю понимать, кто это, к какому типажу отнести. С Юдушкиной у меня такого понимания не сложилось. Потому что она демонстрирует разносторонность. Притом диаметральную. Она, например, откуда-то очень хорошо знает телевизионную «кухню», тонкости процесса создания шоу. Притом, именно нюансы. А дальше она вдруг оказывается специалистом по дагестанским похоронам. И тоже — в деталях. Она знает психологические особенности детей и повадки алкоголиков. А судя по рассказу «41-ый маршрут» — явно автобиографическому, про советское детство, — папа у неё был писателем, драматургом, «новым Вампиловым».
То есть, навыки прозаика перешли по наследству. А навыки есть, притом натренированные. Юдушкина умело обращается с сюжетами. О`Генри мы уже вспоминали. Но не забудем Чехова — психологизм явно от него.
Язык — без особых красивостей. Но не коммерческий речекряк. Плавание по тексту — ровное, а мимо достаточно часто проплывают образы.
«Расстроенная невестка бежала домой: вешать замок на холодильник и заклеивать скотчем рот».
Или вот:
«Зимой Москва похожа на большую супницу».
Конечно, есть и переборы. Встречаются и странные образы:
«Только слышишь, как на колдобинах арбузом шарахается внутри тебя созревшее от ожидания сердце».
Конечно, смешно представлять шарахающийся арбуз. Но, в то же время, образ выразительный — вы, несомненно, получили представление о том, как бьётся сердце героя.
«...перед ней все время возникало длинное и рыхлое, как батон, лицо Тёмика».
Рыхлость батона, конечно, тоже представлять странно. Однако — образ-то вырисовывается!
В любом случае, источник этих странностей — не косноязычие, не убогость инструментария, как у авторов премиального сегмента. Тут, скорее, смелость. Автор решает: пусть такой образ будет! Необычный, но выразительный. Действительно, пусть. Не бояться выйти за пределы банальности — это смелость. А в нашу пластмассовую эпоху нет приятнее сердцу критика, чем те авторы, которые не боятся выломиться из потока.
Ещё приятно видеть, что авторесса порой забывает серьёзность и начинает играть. Как, например, здесь:
«Сначала к стойке подходила и предъявляла документы важная пожилая пара: Жайдар Керимулы Валиханов и Акалтын Касимханкызы Валиханова. (...) Потом на стойку выкладывались следующие паспорта: Камиль Жайдарулы Валиханов, Гульназ Тахиркызы Валиханова, Талгат Камильулы Валиханов, Умар Камильулы Валиханов, Мажид Камильулы Валиханов и Айзере Камилькызы Валиханова. (...) Тут как раз подходила очередь Джамала Жайдарулы Валиханова, Айбану Ахметкызы Валихановой, Зульфии Джамалкызы Валихановой, Малики Джамалкызы Валихановой и Акгуль Джамалькызы Валихановой».
Это, знаете, напомнило мне скороговорку моего младенчества, которую читала бабушка: «Жили были три японца: Як, Як-Цидрак, Як-Цидрак-Цидрони. Жили были три японки: Цыпа, Цыпа-Дрипа, Цыпа-Дрипа-Лимпомпони. Поженились: Як — на Цыпе, Як-Цидрак — на Цыпе-Дрипе...» Ну, и так далее.
Как мы видим, Юдушкина «як-цидрачит» от души. Но не увлекается.
***
Конечно, не все рассказы равноценны. Есть и послабее. Это нормально. Главное, что все они читаются легко. И смысл есть в каждом — где крупица, а где и россыпь.
Давайте отмечу те из них, что сильно впечатлили лично меня (помимо стартовой вещи).
Есть очень страшный рассказ про матерящуюся девочку. Она, бедняжка, не от синдрома Туррета матом кроет, просто у неё дома мать-пьянчужка с ней так разговаривает. Называется рассказ «На краю заповедного леса». Страшный он не по-стивен-кинговски, а, скорее, по-астафьевски. А что до эмоционального впечатления, так текст — не просто впечатляет. Автор под дых нас бьёт. И сильно, в самое средоточие души.
И титульную вещь ещё отмечу — повесть «Человек в зеленой лодке». Герой, по имени Халифа — московский водитель — едет на похороны отца в горный Дагестан. Он чужд своей малой родине, почти забыл родной язык. Не сразу, но мы понимаем, что и покойного отца он — недолюбливает:
«Халифа думал, что много мыслей будет в тот момент, когда он окажется рядом с мертвым отцом. Но нет. Тихо в голове. В ней только плывут, кудрявятся мелкие, округлые, упруго-протяжные слова стариковской молитвы».
И вдруг он обнаруживает, что отец — легенда всего села, герой, которого отправляют в последний путь всем миром, приезжают люди из окрестных сёл, и горюют при этом искренне. Что-то, получается, Халифа о своём отце не знал?
Титульная повесть — как горный серпантин. Изобилует крутыми поворотами. Если считать в американских рассказчиках, то тут у нас — три, как бы не четыре О`Генри. И притом повороты — не просто изгибы сюжета. Это эмоциональные виражи. Когда ты начинаешь сопереживать герою всей душой, а тут — раз! — и картина мира переворачивается вверх тормашками, и чёрное оказывается белее снега. А потом — снова наоборот, и снова.
Ещё раз скажу об умелой сюжетостроительной работе. Можно было бы сразу выложить все карты. Но нет, они выкладываются постепенно, там, где нужно, заполняют зоны умолчаний, образуют, не постесняюсь, повествовательную филигрань. Я впечатлился. Какая-то школа в сюжетостроении у авторессы явно есть. Притом нашим «премиальщикам» не ведомая.
И что совсем хорошо — о разумном, добром, вечном начинаем думать мы, читая Юдушкину. О родителях, об их отношении с детьми, о родине, о человеческом счастье и куда оно уходит. Вздрагиваем от наплыва достоевских (не побоюсь!) эмоций.
И думаем: может же так ещё кто-то. Не всех премии испортили.
Лев Рыжков для Альтерлит
Мы в МАХ