Большинство фильмов вежливо подсказывают зрителю, что думать. На героя ставят свет, ему дают красивые реплики, в финале он либо получает награду, либо красиво проигрывает. Зритель уходит из кинотеатра с готовым ответом — кто прав, кто виноват, кому сочувствовать.
«Берегись автомобиля» 1966 года устроен иначе. В финале, когда судьи уходят на совещание, авторы делают вещь, которую советское кино делало крайне редко: обращаются напрямую к зрителю. В литературной версии сценария Брагинского и Рязанова это обращение звучит так: «Дорогой зритель! Пожалуйста, вынеси сам приговор Юрию Деточкину. Суд не прочь переложить эту ответственность на твои плечи».
Это не приём для красоты. Это честное признание: мы не знаем, что с ним делать. И этого не знает никто — ни следователь, ни прокурор, ни мать обвиняемого, ни зрители. И именно в этой неопределённости — главная сила фильма. И да: буду опираться и на фильм, и на литературную версию сценария — где-то точнее формулировка, но механика одна.
1. Деточкин не маска и не схема — он человек, доведённый до решения, которое сам не понимает
Юрий Иванович Деточкин — страховой агент. Тихий, застенчивый, с «простодушным унылым лицом». Играет в народном театре. Живёт с матерью. На вопросы отвечает «младенческой улыбкой». Это не герой действия — это герой совести, попавший не в ту обстановку.
В книге его история начинается так: после больницы он пошёл работать в гараж торговой базы. А там, по его словам, «процветала частная инициатива» — расхитители, которые своевременно выгнали его «как не справившегося с работой». Деточкин озлобился. И первый угон случился почти случайно: ему поручили перегнать купленную машину, в пути хозяева разоткровенничались — и он понял, что это расхитители. Заглушил мотор, велел пассажирам толкать, пока не заведётся, — а сам уехал, оставив их на дороге.
Это важная деталь. Деточкин не герой плана. Он не думал «буду красть у воров и отдавать сиротам» — он сорвался на конкретных людях в конкретной ситуации. Совесть, конечно, сработала. Но не одна — в той же точке сработали унижение от увольнения и бессилие человека, которого выгнали из честной работы за то, что он мешал воровать. Моральный жест Деточкина рождается не в стерильной добродетели, а в смеси совести, обиды и невозможности молчать. План вырос потом, из этого первого срыва. И именно поэтому он живой: он не идея, он реакция.
2. Честность Деточкина доходит до абсурда — и это не комический приём, а характеристика
Сцена угона машины Семицветова — одна из самых точных в фильме. Деточкин уже сидит за рулём, готов ехать, и в этот момент к окну подбегает толстенький пассажир с чемоданом, опаздывающий на поезд:
— Это ваша машина?
— Нет, — отвечает Деточкин. *Ему не хотелось врать.*
— Но вы шофёр?
— Нет-нет.
— А что вы здесь тогда делаете?
— Пытаюсь угнать эту машину, а вы меня задерживаете.
Толстенький не верит — думает, шутка. И Деточкин — преступник в момент совершения преступления — честно его предупреждает: «Садитесь. Но вы становитесь соучастником!»
Это не комедия положений. Это диагностика характера. Деточкин не может врать даже жертве собственного преступления. И в этой невозможности врать — не наивность, а принцип. Он совершает преступление, но не позволяет себе обмана. Граница странная — но она есть, и он её держит.
3. Погоня, в которой оба тормозят перед знаком «Осторожно, дети!»
Сцена погони с инспектором ГАИ — место, где фильм мог бы съехать в обычный аттракцион. Не съезжает. Деточкин уходит от мотоцикла на «Волге», расстояние двести метров, оба «выжимают всё, что машины могут дать». И вдруг — знак: «Осторожно, дети! Скорость 20 км! Здесь пионерский лагерь».
Деточкин любил детей. «Стрелка спидометра поползла вниз и замерла на цифре 20. Лицо Юрия Ивановича приняло мученическое выражение. Он видел, что инспектор приближается к нему с угрожающей быстротой». Готов попасться — лишь бы не задавить ребёнка.
И инспектор тоже тормозит. Не потому что обязательно «любит детей» — просто в таком месте нарушить невозможно. Двое — преступник и преследователь — едут двадцать километров в час бок о бок мимо пионерского лагеря, страдая, но не нарушая.
Это сцена, в которой фильм объясняет, как устроен его мир. В нём бывают люди, которые не отступят от принципа даже под давлением. И таких людей — двое в одной погоне. Это редкая интонация для советского кино, обычно строящего конфликт по линии «свой — чужой».
4. Подберезовиков — следователь, который хочет, чтобы его друг оказался невиновен
Максим Подберезовиков знакомится с Деточкиным в народном театре, на репетиции «Гамлета», не зная, что это и есть тот самый вор, которого он ищет. Они становятся друзьями. И когда Подберезовиков понимает, кто перед ним, — он не торжествует, а страдает.
Подберезовиков — образец сомневающегося следователя. Все нити ведут к виновности Деточкина, но он упорно борется с логикой. Ходит ночью по комнате. Сопоставляет факты, опровергает их. И задаёт себе вопрос, который ставит под сомнение всё дело: «Каждый преступник совершает преступление не ради удовольствия, а с конкретной целью. Для чего Деточкину похищать машины? Что делает он с таким количеством денег? Копит? Не похоже!».
И когда выясняется, что деньги уходят в детский дом города Метельска — туда, где Деточкин воспитывался, когда мать ушла в ополчение, — Подберезовикову становится нестерпимо стыдно за то, что он подозревал друга.
Это редкий тип следователя в кино. Он не радуется раскрытию. Он не злорадствует. Он расследует — и одновременно надеется ошибиться. Когда ошибиться не получается, Подберезовиков сам откладывает арест, чтобы Деточкин успел сыграть премьеру: «А я тебя вообще сажать не буду, живи свободно… Играй премьеру и все последующие спектакли». Следователь берёт ответственность на себя — даёт преступнику доиграть Гамлета. Это не сентиментальность — это уважение к тому, что в человеке остаётся за пределами его преступления.
5. Семицветов — точный портрет того, против кого направлен фильм
Дима Семицветов — продавец комиссионного магазина. По характеристике директора, выданной следователю: «Семицветов — гордость комиссионной торговли! Семицветов — это чуткость и отзывчивость! Семицветов — это знание продукции и проникновение в душу потребителя! Семицветов — фотография на Доске передовиков!».
А в реальности — в одной из сцен Подберезовиков застаёт его за получением взятки. Покупательница «навалилась на прилавок и попыталась всучить мзду» — это в кадре, в книге, прямо. Дима перестарался: громко возмущается «не оскорбляйте моё достоинство советского продавца» — и этим выдаёт себя.
Дима боится, ноет, мечется, презирает тестя — и не может уйти из этих отношений, потому что тесть «достаёт» дефицитный материал для дачи. Сокол-Кружкин зычно унижает зятя при покупателях: «Прост-таки, бездельничаешь среди бела дня!», «Семицветов, прост-таки, болван!» Дима терпит. Делает свой «пятый практический вывод: жениться надо на сироте».
В сцене суда Дима произносит вершину пошлости. «Этот тип замахнулся на самое святое, что у нас есть, — на конституцию. В ней записано: каждый человек имеет право на личную собственность. Оно охраняется законом. Каждый имеет право иметь машину, дачу, книги, деньги… Деньги, товарищи, ещё никто не отменял. От каждого по способностям, каждому по труду в его наличных деньгах…».
И почти сразу прокурор объявляет: против Семицветова возбуждено уголовное дело. Тесть, не моргнув: *«Давно пора! Мы не допустим, чтобы рядом с нами обделывала делишки всякая шваль!»* — и тут же утешает дочь: *«Найдёшь себе другого, честного!»* Шурин предаёт зятя за пять секунд.
Это не карикатура. Это узнаваемая порода — и фильм её не уничтожает. Он её показывает. Так точно, что зритель узнаёт её в собственной жизни и понимает, против кого работает Деточкин.
6. Деточкин однажды ошибается — и это не слабость сценария, а его сила
Большинство фильмов про благородного вора защищают его до конца. Деточкина авторы не защищают. В предпоследнем эпизоде он угоняет машину доктора физико-математических наук Легостаева — честного учёного, перепутав его с однофамильцем-взяточником. «Я неправильно записал номер, внося его в картотеку. Он элементарно ошибся!».
И Подберезовиков заставляет его лично вернуть машину — поехать к учёному, извиниться, отдать ключи. Деточкин делает это. Легостаев восхищается оперативностью розыска и долго жмёт Деточкину руку. «Передайте вашему следователю, что если у меня когда-нибудь, не дай бог, что-нибудь украдут, я обращусь только к нему!». Учёный и не подозревает, кто перед ним.
После этого Подберезовиков отказывает Деточкину в премьере. Деточкин просит: «А спектакль?» Подберезовиков беспощадно: «Спектакля не будет!»
Это нужная сцена. Она снимает с Деточкина статус непогрешимости. Он ошибался — потому что любая система «я знаю, кто здесь жулик» рано или поздно даст сбой. И в этом — главная честность фильма по отношению к собственному герою. Авторы не делают вид, что у самозванной справедливости нет издержек. Издержки есть — и Деточкин платит за них первым.
7. Финал, который не выбирает за зрителя
И вот теперь — суд. К этому моменту у зрителя уже всё перепутано: кто прав, кому сочувствовать, чего хотеть.
А вы бы в этой ситуации — хотели бы, чтобы его посадили? Или отпустили?
Авторы знают, что готового ответа нет — и не пытаются его навязать.
Сцена суда — это, по сути, столкновение двух правд. Прокурор: *«Если взять на вооружение философию преступника, то можно отбирать машины, поджигать дачи и грабить квартиры. Поступки Деточкина могут послужить примером для подражания. Государство само ведёт борьбу с расхитителями общественного добра и не нуждается в услугах подобного рода».*
Подберезовиков: *«Я понимаю, товарищи судьи, перед вами сложная задача. Деточкин нарушал закон, но нарушал из благородных намерений. Он, конечно, виноват, но он, — сдержал слёзы Подберезовиков, — конечно, не виноват».*
И последнее слово Деточкина — короткое, без пафоса: «Граждане судьи! Может быть, я и неправильно действовал, но от чистого сердца! Не мог я этого терпеть! Ведь воруют! И много воруют! Я ведь вам помочь хотел, граждане судьи, и потому всё это вот так и получилось… Отпустите меня, пожалуйста! Я больше не буду… честное слово, не буду…».
Из зала кто-то кричит: «Свободу Юрию Деточкину!»
А судьи уходят на совещание — и там фильм ставит точку, которую советское кино обычно ставить боялось: «Перед судьями стояла неразрешимая дилемма: с одной стороны, Деточкин крал, с другой стороны, не наживался! Судьи пребывали в растерянности. Им нельзя было позавидовать!»
И прямое обращение к читателю: «Дорогой зритель! Пожалуйста, вынеси сам приговор Юрию Деточкину».
Это редкое решение. Не потому что авторы слабы. А потому что они честны: в этой истории нет ответа, который удовлетворил бы и закон, и совесть. Любой выбор будет половинчатым. И вместо того чтобы навязать половинчатость зрителю, они отдают ему выбор.
Что делает фильм большим
Брагинский и Рязанов сделали редкую вещь: построили комедию вокруг этической развилки, которую сами не решили. Деточкин нарушает закон. Но закон не работает там, где он его нарушает: воры процветают, государство «само ведёт борьбу» — но как-то так, что Картузов остаётся директором пивной с шайкой, Семицветов — на Доске передовиков, а верующая старушка-потерпевшая в зале суда говорит: «Мои деньги пропали, но они пошли на хорошее дело, угодное богу».
Фильм не становится прокламацией ни в одну сторону.
Он не оправдывает самосуд — случай Легостаева принципиально важен: он показывает цену самовольной справедливости и разрушает идею, что Деточкин всегда прав. Он не оправдывает и систему — многие потерпевшие в фильме сомнительны, и закон, оберегающий их «личную собственность», на деле оберегает наворованное.
И тот, и другой полюс несовершенен. Человек, попавший между ними, обречён выбирать без правильного выбора.
И в этом — главная сила картины. Она не учит. Она ставит вопрос — и оставляет его зрителю.
Итог
«Берегись автомобиля» — это фильм-вопрос. Не в смысле фабулы — фабула как раз дорассказана: после суда есть короткий эпилог, Деточкин возвращается из тюрьмы, Люба ждёт его за рулём троллейбуса, «Здравствуй, Юра», «Здравствуй, Люба». Вопрос остаётся не сюжетный, а этический: что с этим всем делать. Деточкин — не образец и не предостережение. Он — человек, который не смог не действовать, когда увидел воровство, и который при этом достаточно честен, чтобы предупредить случайного пассажира: «Вы становитесь соучастником».
Он старается красть у тех, кого считает ворами и взяточниками. Деньги отдаёт сиротам. Себе оставляет на проезд и командировочные. Один раз ошибается с Легостаевым — и эта ошибка не «наказывает» его, а разрушает романтическую безупречность героя: оказывается, у самозванной справедливости есть своя цена, и платит её в первую очередь сам справедливец. На суде просит: «Отпустите меня, пожалуйста, я больше не буду». А судьи уходят на совещание — и фильм отдаёт моральный приговор зрителю.
Фильм устроен так, что зрители до сих пор спорят — и в этом его живучесть. Большинство картин стареют, потому что устаревает их ответ. «Берегись автомобиля» не стареет, потому что он остался вопросом.
Потому что опаснее тут не железо, а правота.
Надо беречься. Только не автомобиля.