В сером мареве новостей, где трагедии смешиваются с фарсом, мелькнула очередная история, от которой веет холодом. Ростов-на-Дону. Две женщины, одна из которых еще ребенок, задержаны. Их преступление? Танец на фоне церкви.
История прозаична:
Полиция задержала двух девушек, снявших видеоролик с танцами на фоне собора Пресвятой Богородицы в Ростове-на-Дону.
По информации ведомства, девушки сняли видеоролик 4 апреля. Задержанными оказались местная жительница 1990 года рождения и несовершеннолетняя девушка 2009 года рождения. Обе участницы видео признали свою вину, но не смогли объяснить мотивы поступка.
В отношении задержанных составили административные протоколы по статье об умышленном публичном осквернении религиозных символов и атрибутики (ч. 2 ст. 5.26 КоАП).
Вдумайтесь. Осквернение... Танец на городской улице на фоне каменных стен. И вот уже работает машина правосудия: задержание, протоколы, административные дела по статье об унижении предметов религиозного почитания. Девушки, не сумевшие «адекватно объяснить мотивы», публично извиняются. За что? За юношескую глупость? А в чём глупость? В том, что их танец попал в один кадр с куполами?
Вопрос бьет в самую суть проблемы. Где тот список запрещенных танцев? Тверк нельзя... понятно... а вальс? Вальс можно? Под какую музыку можно скорбеть, а под какую — радоваться? А что делать с тем мужчиной, который тоже был в кадре? Его движения были недостаточно оскорбительны? Или просто не попали в фокус карающей камеры?
Простите, а петь можно? А напевать под нос - бурчать?.. Не матерные частушки, исполнение которых само по себе нарушает общественный порядок... А если хором "Взвейтесь кострами..."... можно? Или нельзя уже? А если кто-то в хоре, пардон, пукнет... ему застрелиться сразу?!! Абсурд...
Эта ситуация — не про защиту веры. Вера, если она истинна, не нуждается в защите от танцующих подростков. Она либо есть в сердцах, либо ее нет. Это — про другое. Про демонстрацию власти над общественным пространством и, что страшнее, над частным самовыражением. Про создание атмосферы тотального контроля, где любое действие, не вписанное в прокрустово ложе одобренных норм, становится преступлением.
Сегодня это танец у собора. Завтра — слишком громкий смех у памятника. Послезавтра — чтение «не тех» стихов в парке. Каждый такой случай, каждый протокол, составленный на абсурдном основании, размывает границу между законом и произволом. Он учит нас не уважению, а страху. Заставляет оглядываться, думать не о том, «что я хочу сделать?», а о том, «что мне за это будет?».
Когда закон превращается в инструмент для подавления любой формы жизни, не укладывающейся в мертвые рамки, он перестает защищать общество. Он начинает его душить. И самое страшное в этой тишине — не отсутствие танцев, а отсутствие свободы.
И в этой удушающей атмосфере страха рождается новый тип человека — человек осторожный. Он не творит, он согласовывает. Он не живет, он существует, постоянно сверяясь с невидимым списком запретов, который с каждым днем становится все длиннее. Его радость приглушена, его смех — с оглядкой, его танец — только в четырех стенах, за плотно задернутыми шторами.
Мы наблюдаем, как публичное пространство стерилизуется, очищается от любых проявлений живой, несанкционированной эмоции. Его заливают бетоном формальностей и огораживают колючей проволокой статей, которые можно трактовать как угодно. Собор, памятник, вечный огонь — из мест силы, памяти и духовного притяжения они превращаются в триггерные точки, зоны повышенной опасности, где любой неосторожный жест может стоить тебе свободы или репутации.
И вот уже не девушки танцуют у храма, а храм, молчаливый и грозный, танцует на их судьбах. Система, призванная охранять святыни, сама превращается в бездушного идола, требующего в жертву не кровь, а нечто более ценное — человеческое достоинство и право на самовыражение. Она питается публичными извинениями, протоколами и страхом маленького человека перед большой, непонятной силой.
Знаете, что... Общество, которое боится танцующих детей больше, чем равнодушных взрослых, обречено. Оно строит свой храм не на вере, а на запретах, и стены этого храма однажды станут его же тюрьмой.
