– Мам, ну почему ты никогда меня не обнимала? – голос Кати звенит в трубке. – Все нормальные матери любят своих детей. А ты…
Я закрываю глаза. Двадцать пять лет. Четверть века я слышу одно и то же. И каждый раз – как ножом по сердцу.
Я Лена, 47 лет. Дочь Катя родилась в две тысячи первом, когда мне было двадцать два. Мужчина, которого я никогда не любила, ушёл за месяц до родов. Сказал: «Сама хотела, сама и рожай». И пропал. Ни алиментов, ни звонков. Только справка об отцовстве в графе «прочерк».
А потом родильная палата. Крик. И этот комок в руках – крошечный, красный, с пузырями на губах. Я смотрела на неё и плакала. Не от счастья. От ужаса. Потому что понимала – теперь я одна. Навсегда.
– Ты меня слышишь? – Катя повышает голос. – Я говорю, ты эгоистка. У тебя никогда не было ко мне чувств.
– Были, – тихо говорю я. – Я просто не умела их показывать.
– Вот именно! – она бросает трубку.
Стою посреди кухни. На столе – остывший ужин, который готовила два часа. Курица с овощами. Катя обещала приехать в гости. Не приехала. В пятый раз за месяц.
Я растила её одна. Работала на двух работах – уборщицей в поликлинике и продавцом в ларьке. Домой приходила в десять вечера, падала без сил. А она ждала. Сидела у окна, смотрела на улицу.
– Мам, почитай мне сказку, – просила.
– Завтра, Кать. Устала.
И так каждый день. Тысячи дней её детства. Годы, когда я могла бы читать, играть, обнимать. Но я просто не знала как. Моя мать тоже меня не обнимала. А двадцать пять лет назад сказала: «Родила – терпи».
Я терпела.
– Ты даже на выпускной не пришла, – Катя сидит на моей кухне через неделю. Пьёт чай, кривит губы. – Все мамы были с цветами. А я стояла одна.
– Я работала, – отвечаю. – У меня была смена. Кто бы нас кормил?
– А могла бы отпроситься. Но тебе было плевать.
Смотрю на неё. Двадцать пять лет – а лицом вылитый отец. Те же светлые волосы, тот же острый подбородок. И взгляд – колючий, будто я ей должна.
– Сколько раз ты мне это говорила? – спрашиваю. – Сто? Двести?
– Не считала.
– А я посчитала. Пятьдесят три раза за последние три года. Каждый раз – одно и то же.
Она встаёт, идёт к комоду. Там стоит старая фотография – я с моей мамой, бабушкой Кати. Единственное фото, где мы улыбаемся. Катя берёт рамку.
– А вот эта счастливая картинка? – она усмехается. – Ты вообще умеешь любить?
И роняет рамку на пол. Стекло разлетается вдребезги.
– Ой, случайно, – говорит без тени раскаяния.
Руки сжимаются. Пальцы белые. Я чувствую, как что-то обрывается внутри. Столько лет терпела. Столько лет молчала. Но не сейчас.
– Катя, – говорю спокойно, – ты похожа на отца. Тот тоже бросал вещи, когда злился. И ушёл, не оглянувшись.
Она замирает. Глаза расширяются.
– Ты… ты сравниваешь меня с ним?
– Я констатирую факт. Ты такая же требовательная. И такая же чужая.
Молчание. Я собираю осколки стекла. Она стоит, сжимая кулаки. Потом резко разворачивается и идёт к двери.
– Знаешь что? – бросает с порога. – На моём дне рождения ты пожалеешь. Я всем расскажу, какая ты мать.
Дверь хлопает. Я остаюсь одна. В руке – порез от стекла. Кровь капает на пол. И почему-то мне становится легче. Впервые за все эти годы.
Через две недели – день рождения Кати. Она снимает кафе, зовёт подруг, коллег. Меня тоже позвала. Телефонным звонком в семь утра.
– Приходи, – сказала холодно. – Посмотрим, как ты будешь оправдываться.
Я пришла. С тортом – заказывала за две тысячи рублей. И с конвертом – десять тысяч, которые откладывала три месяца.
Кафе «Уют» на окраине. За столиками – человек пятнадцать. Я сажусь в угол. Катя в красивом платье, с мужем Пашей. Улыбается всем, но на меня даже не смотрит.
– А теперь, – она встаёт, – я хочу сказать тост. За мою маму.
Тишина.
– За маму, которая никогда меня не любила. Которая работала, вместо того чтобы быть со мной. Которая даже не помнит, как я закончила школу.
Смех за столом – нервный. Я чувствую, как горят щёки. Пальцы сжимают сумочку.
– Кать, – говорю тихо, – может, не надо при всех?
– А что? Правда глаза режет? – она улыбается. – Расскажи, мама. Расскажи, как ты плакала в родзале. Я знаю, мне бабушка говорила. Ты не хотела меня рожать.
Встаю. Достаю из сумочки письмо – старое, пожелтевшее. Моя мама написала его за месяц до смерти.
– Хочешь правду? – спрашиваю. – Получи.
Разворачиваю лист. Читаю вслух:
«Лена, дочка. Прости меня. Я была жестока с тобой. Заставляла рожать от нелюбимого. Сама не знала любви. Но ты сильнее. Ты вырастишь Катю. А я… я умираю с мыслью, что сломала тебе жизнь».
Тишина. Катя бледнеет.
– Ты… ты зачем это принесла?
– Чтобы ты поняла. Я не хотела тебя рожать. Да. Плакала. Не от счастья. Но я вырастила тебя. Одна. На копейки. Ты училась, ела, пила – всё это я. А ты требуешь любви, которую не умею давать. Прости. Но другой нет.
Я кладу конверт с деньгами на стол. Разворачиваюсь и ухожу.
За спиной – шёпот. Кто-то говорит: «Вот это да». Кто-то: «Жестоко».
На улице – холодный ветер. Я иду к автобусу, и слёзы текут по щекам. Но не от боли. От облегчения. Столько лет – и вот я сказала.
Вечером Паша звонит. Голос растерянный.
– Лена, вы бы помирились. Катя плачет второй день. Говорит, что вы её предали.
– Предала? – переспрашиваю. – А кто всё это время был с ней? Кто вытирал сопли и водил в поликлинику? Я.
– Но она же ваша дочь.
– Да. И я её люблю. По-своему. Но требовать, чтобы я стала другой… уже поздно.
Паша молчит. Потом бросает: «Вы эгоистка». И кладёт трубку.
А я смотрю в потолок. Вспоминаю тот день в родзале. Крик. И её глаза – требовательные, даже тогда. Будто она знала, что я должна.
Через месяц – снова звонок. Катя просит деньги. Два миллиона на квартиру.
– Мам, это же для меня. Ты должна помочь. Ты меня родила.
– Должна? – я смеюсь – впервые за долгое время. – Давай посчитаем.
Достаю блокнот. Карандаш.
– Двадцать пять лет. Триста месяцев. В среднем я тратила на тебя десять тысяч в месяц – еда, одежда, кружки. Это три миллиона рублей. Плюс мои бессонные ночи – примерно две тысячи часов. Плюс здоровье – я надорвала спину на работах. Итак, ты мне должна три миллиона. Когда вернёшь – тогда и поговорим о твоей квартире.
– Ты… ты с ума сошла! – кричит Катя. – Ты моя мать!
– А ты моя дочь. И я тебя вырастила. Без любви – да. Но вырастила. А теперь – прости. У меня своя жизнь.
Я кладу трубку.
Руки дрожат. Но на душе – спокойно. Впервые за столько лет.
Прошло три месяца
Катя не звонит. Паша тоже молчит. Говорят, она всем рассказывает, какая я «жестокая мать». Что я выставила ей счёт за детство. Что я призналась – не хотела её рожать.
А я сплю спокойно. Встаю в шесть, пью кофе, хожу на прогулки. Наконец-то записалась в бассейн – о чём мечтала десять лет.
Мужчины нет. Подруг почти нет. Но мне не одиноко.
Я честна с собой. И с ней – тоже.
Переборщила я тогда на дне рождения? Или правильно сделала, что сказала правду через двадцать пять лет молчания?
А вы бы как поступили на моём месте?