У Лермонтова в портретах всегда есть что-то тревожное. Даже если не знать ни одной даты, ни одной строки, взгляд все равно цепляется за лицо: юный, почти мальчишеский, тонкий, с этой странной смесью уязвимости и внутреннего вызова. Большие глаза, от которых трудно отделаться. В них - не салонная меланхолия, не красивое позирование, а чувство человека, которому в жизни с самого начала было тесно.
О таких потом любят говорить слишком громко. Делают из них памятник, страдальца, рокового героя. Но если снять с Лермонтова школьный глянец, останется человек мучительно живой. Ранимый. Самолюбивый. Неловкий. Иногда язвительный до жестокости. Иногда нежный до почти детской беспомощности. И женщины в его жизни были не просто "музами", как это принято удобно называть. Они были зеркалами, в которых он то искал себя, то не выдерживал собственного отражения.
Любовь в его судьбе почти никогда не была тихой. Она приходила с обидой, с ревностью, с недоговоренностью, с опозданием. Ему как будто всегда доставалось чувство, в котором больше напряжения, чем счастья. Возможно, дело было не только в обстоятельствах. Возможно, он и сам не умел любить спокойно. Ему нужно было не просто присутствие женщины рядом - ему нужен был внутренний пожар, отклик, опасность, сопротивление. Отсюда и все эти болезненные привязанности, странные игры, резкие письма, внезапные отталкивания и возвращения мыслями туда, где уже ничего нельзя исправить.
Одной из самых заметных женщин в его жизни была Екатерина Сушкова. История эта началась, когда он был совсем юн, а она - чуть старше, красивее, свободнее, увереннее. Для него она стала почти первой настоящей страстью, той самой, от которой у человека сбивается дыхание и рушится чувство собственного достоинства. Сушкова была остроумна, кокетлива, окружена вниманием. Он рядом с ней чувствовал и притяжение, и унижение. Для молодого Лермонтова это было особенно мучительно: в нем уже жила гордость, почти болезненная, а рядом оказалась женщина, которая, кажется, не принимала его чувство всерьез.
Очень легко сейчас осудить ее, представить холодной красавицей, играющей чужим сердцем. Но жизнь обычно сложнее. Скорее всего, она просто не увидела в угловатом, колком юноше того мужчины, которым он хотел казаться. Он был еще слишком молод, слишком неровен, слишком уязвим. А молодые женщины редко щадят мужское самолюбие, особенно когда сами молоды и привыкли к поклонению.
Лермонтов пережил эту историю не как легкое разочарование, а как удар, который надолго остался внутри. Именно такие вещи потом становятся не просто воспоминаниями, а частью характера. Когда человека впервые не выбирают, он не всегда становится мудрее. Иногда он становится опаснее. Учится заранее насмехаться, чтобы не быть осмеянным. Учится ранить первым.
Позже судьба словно дала ему возможность отыграться. Он снова оказался рядом с Сушковой, уже другим - известным, заметным, уверенным в силе собственного влияния. И вот тогда в этой истории появилось то, что делает ее особенно человеческой и не очень красивой. Он будто бы начал игру, в которой хотел вернуть утраченное превосходство. Очаровать, привязать, заставить почувствовать зависимость, а затем отстраниться. В этом не было великодушия. Но в этом была правда о нем. Уязвленный человек редко мстит благородно. Обычно он мстит именно так - тонко, нервно, с видимым блеском и внутренней горечью.
Можно сказать, что он любил Сушкову. Но, наверное, еще точнее - он долго не мог освободиться от раны, связанной с ней. А это иногда сильнее любви. Потому что любовь со временем может стать тихой памятью, а задетое самолюбие живет в человеке куда дольше и говорит с ним даже тогда, когда чувство уже ушло.
Совсем другой по тону была история Варвары Лопухиной. Наверное, если и искать в жизни Лермонтова чувство самое глубокое, самое настоящее и самое беззащитное, то это именно она. Вокруг Лопухиной нет того блеска скандала, той салонной драматургии, которая так любит чужую биографию. Здесь все тише. И потому - больнее.
О Варваре обычно пишут как о его большой любви, и в этом, кажется, действительно нет преувеличения. Она не была для него кратким увлечением или предметом болезненного самолюбия. В ней было что-то такое, рядом с чем он, наверное, становился не лучше, не эффектнее, а просто подлиннее. Это редкий дар - рядом с определенным человеком не играть. Для Лермонтова, с его постоянной внутренней настороженностью, это значило очень много.
Но именно такие чувства часто оказываются самыми несчастливыми. Не потому, что кто-то обязательно предал или разлюбил. А потому, что жизнь любит вмешиваться в те истории, где человеку кажется: вот оно, наконец, настоящее. Лопухина вышла замуж за другого. И это стало одной из тех потерь, которые нельзя до конца пережить, можно только научиться носить в себе.
Есть потери шумные: крики, письма, сцены, проклятия. А есть тихие. Когда человек просто понимает, что опоздал, не удержал, не смог. И дальше живет так, будто ничего не произошло, хотя на самом деле произошло главное. Кажется, именно такой была для него история Лопухиной. Ее имя потом еще долго звучало в его жизни - не в прямом присутствии, а в памяти, в подтексте, в женских образах, в той печали, которая уже не просит выхода наружу.
В этом чувстве было мало победного мужского самолюбия. Оно не было устроено как дуэль, где нужно доказать силу. Наоборот, здесь он скорее проигрывал - и оттого оставался честнее. Любовь к Лопухиной не сделала его счастливым, но, возможно, именно она показала, что под всей его язвительностью, высокомерием и привычкой к внутренней обороне жил человек, способный на редкую по глубине привязанность.
Иногда кажется, что именно неслучившаяся, недожитая любовь остается в человеке дольше всего. Не та, что закончилась громкой сценой, а та, которая могла стать домом, но не стала. Лермонтову вообще как будто было не дано чувство дома - ни в любви, ни в судьбе. И поэтому женщины, с которыми он сталкивался, становились для него не пристанью, а еще одним испытанием.
Была в его жизни и Наталья Иванова - история, тоже оставившая след. Исследователи спорят о степени глубины этого чувства, но для внутренней биографии поэта важно не только то, чем была женщина на самом деле, но и то, как она была пережита им. А переживал он все остро. Даже там, где другой давно бы пожал плечами и ушел, Лермонтов способен был развернуть целую душевную драму. Для него любовное чувство вообще редко оставалось в рамках простого личного эпизода. Оно почти сразу становилось частью его внутреннего мира, литературного, болезненного, обостренного.
Это не значит, что он любил каждую встреченную женщину как в последний раз. Скорее, он был человеком, у которого любое сильное впечатление быстро входило глубоко. Он мог увлечься, разочароваться, возмутиться, оскорбиться - и все это по-настоящему. Без внутреннего фильтра. Отсюда в нем так много резкости. Люди, которые переживают не до конца, обычно удобнее в быту. Люди, которые переживают с избытком, почти всегда трудны и для других, и для себя.
Вообще женщины Лермонтова - это не ряд красивых имен рядом с известной фамилией. Это история о том, как один сложный, неуживчивый, талантливый человек искал близость и почти всегда сталкивался с несовпадением. То возраст не тот, то обстоятельства, то гордость, то чужая слепота, то его собственный характер. Он как будто все время подходил к чему-то очень важному - и сам же разрушал момент, потому что не умел быть в нем спокойно.
Его часто представляют исключительно как жертву: непонятый, одинокий, ранимый. Но в любви он и сам нередко причинял боль. Это тоже стоит признать, если говорить о нем по-человечески, а не языком юбилейных статей. Он мог быть мелочным, мог быть мстительным, мог превращать чувство в психологическую игру. Не из холодного расчета, а потому что внутри у него постоянно шла борьба между жаждой любви и страхом унижения.
Возможно, именно из-за этого в его любовных историях так мало покоя. Даже там, где была нежность, рядом уже стояла тревога. Даже там, где было восхищение, тут же возникал укол самолюбия. Даже там, где могла быть простая близость, начиналось внутреннее испытание на силу, верность, глубину, исключительность. С таким человеком нелегко. Его трудно любить в обычной жизни. Он слишком остро слышит каждую фальшь, но и сам не всегда умеет говорить без защиты.
И все-таки именно эта сложность и делает его живым. Не бронзовым. Не "великим поэтом" с правильным набором биографических страданий, а молодым мужчиной, которому было страшно не быть любимым. Который хотел нравиться и стыдился этой потребности. Который мог смотреть на женщину с нежностью, а через минуту - говорить колкость, словно заранее наказывая ее за возможное равнодушие. Который в одном и том же чувстве умещал восторг, гордость, обиду и безнадежность.
Наверное, поэтому его женские образы в литературе не кажутся картонными. Даже когда в них есть романтическая дымка, за ней чувствуется личный опыт человека, который не наблюдал любовь со стороны, а платил за нее собой. И не только в том высоком смысле, который любят приписывать поэтам. Платил бессонницей, ревностью, неловкостью, унижением, поздними мыслями, теми самыми разговорами с собой, после которых утром лицо кажется старше.
Есть искушение спросить: кого же он любил по-настоящему? Но такие вопросы редко имеют один ответ. По-настоящему можно любить по-разному. Сушкову - как рану, как обиду, как первую неотвязную зависимость. Лопухину - как тихую глубину, как то, что могло бы спасти, но не спасло. Других - как отражения собственных надежд, страхов, тщеславия, одиночества. В жизни вообще не бывает одной-единственной любви правильного формата. Бывают чувства, после которых человек уже не тот. У Лермонтова таких чувств было несколько. Просто у каждого - свой голос.
И, может быть, в этом и есть самая точная правда о нем. Он не был человеком счастливой любви. Не был человеком простого женского счастья рядом. Не был тем, кто умеет вовремя сказать важное, вовремя промолчать, вовремя остаться. В нем было слишком много внутреннего шума. Но именно этот шум и сделал его тем Лермонтовым, которого мы до сих пор чувствуем почти физически - нервным, молодым, гордым, печальным.
Когда читаешь о женщинах его жизни, вдруг особенно ясно понимаешь: грустный поэт с большими глазами был не легендой, а человеком. Очень молодым человеком, которому казалось, что чувство должно быть огромным, исключительным, почти роковым, иначе оно недостойно его сердца. Такая мера любви редко приносит покой. Зато оставляет след - в судьбе, в памяти, в стихах.
И, пожалуй, самое пронзительное здесь то, что за всеми этими именами - Сушкова, Лопухина, Иванова - стоит не коллекция увлечений и не светская хроника. Стоит попытка одного одинокого человека быть увиденным. Не знаменитым, не блестящим, не опасным, а именно увиденным - со своей болью, неуверенностью, нежностью, гордостью. Не каждому это удается даже в длинной жизни. Ему не удалось в очень короткой.
Может быть, потому его любовные истории и трогают до сих пор. В них слишком много того, что не стареет: страх оказаться смешным, желание быть единственным, ревность к чужому вниманию, невозможность забыть того, кто уже ушел в другую жизнь. Все это знакомо и сегодня, только без мундиров, балов и старинных писем. Человеческое чувство вообще меняется меньше, чем мода и язык.
Лермонтов прожил мало. И, наверное, поэтому все в его жизни осталось с какой-то болезненной недосказанностью - и слава, и дружбы, и любовь. Как будто он все время уходил на полуслове. Но, может быть, именно в этой незавершенности и есть его особая правда. Не прожитое до конца чувство не умирает - оно продолжает звучать. Иногда тише. Иногда почти неслышно. Но долго.
Женщины Лермонтова - не просто страницы биографии. Это ключ к его ранимости. К его жесткости. К его гордости. К его тайной потребности в тепле, которую он так редко умел показать без маски. И если смотреть на него не снизу вверх, как на памятник, а глаза в глаза, становится ясно: он не столько искал роковую любовь, сколько искал человека, рядом с которым можно не защищаться.
Не нашел. Или нашел слишком поздно.
И от этого его взгляд на портретах кажется еще печальнее.