Бабушка взяла кружку с компотом. Руки дрожали. Компот плеснул на скатерть, на пол, на новую льняную салфетку, которую мать вчера привезла с ярмарки.
– Мам! – крик матери разорвал тишину воскресного обеда. – Ты опять!
Бабушка замерла. Кружка выпала из рук, покатилась по полу, оставляя сладкий след.
– Я не нарочно, – голос бабушки был тихий, испуганный. – Руки...
– Твои руки меня достали! – мать выхватила тряпку, начала яростно вытирать. – Я купила эту скатерть три дня назад! Три! Она стоит бешеных денег!
Я сидела за столом и смотрела. Бабушка сжалась. Она стала маленькой, совсем маленькой в своём цветастом халате. Пальцы её тряслись, и она прятала их под стол, как ребёнок, который боится, что его ударят по рукам.
– Оль, ну что ты, – сказал отец. – Она не специально.
– А мне плевать, специально или нет! – мать бросила тряпку в раковину. – Это каждый день! Каждый божий день! Компот, суп, чай, всё летит на пол, на стол, на мебель! Я больше не могу!
Она вышла из кухни, хлопнув дверью.
Бабушка подняла глаза. В них стояли слёзы.
– Люсенька, – позвала она меня. – Помоги. Я не могу нагнуться.
Я подняла кружку, вытерла пол. И подумала: сколько ещё это будет продолжаться? Сколько раз бабушка будет ронять, а мать – кричать?
В тот же вечер мать объявила:
– Я сдаю её в пансионат. В понедельник. Не обсуждается.
– Ты не можешь, – сказала я.
– Могу. И Саша согласен. Она не может сама в туалет, не может ложку держать. Я не сиделка. У меня работа, у меня нервы.
– Она твоя мать.
– Я это помню. Но ты не живёшь с ней. Ты не знаешь, что это такое. – мать посмотрела на меня в упор. – Если ты такая правильная, забери её к себе.
Я замолчала. Потому что у меня однушка. Потому что я работаю из дома, но заказы нестабильные. Потому что я боюсь. Разве легко взять на себя больного человека, когда тебе двадцать четыре? Кто бы на моём месте выдержал?
В понедельник бабушку увезли. Я узнала об этом из смс от матери: «Всё оформили. Адрес скину. Если хочешь – навещай». Просто «если хочешь». Я не ответила.
В субботу я поехала. Сорок километров на маршрутке, потом пересадка, потом пешком. Август, жара, асфальт плавится. Я несла пакет – печенье, йогурт. Бабушка любила йогурт. «Как ребёнок», – говорила мать. С брезгливостью.
Пансионат оказался серым зданием за забором.
Палата на четверых. Три старушки сидели у телевизора. А четвёртая кровать – у окна. Бабушка лежала лицом к стене.
– Ба, я пришла.
Она не обернулась.
Я подошла. Села на край. Потрогала её плечо.
– Ба, это я. Люся.
Она повернулась. Глаза красные. Щёки мокрые. Она плакала. Долго. Медсестра потом сказала мне в коридоре: «Она каждую ночь плачет. И днём. Ваша мать не приезжала ни разу. За четыре дня – ни разу».
– А кто приезжал? – спросила я.
– Никто. Только вы.
Четыре дня. Четыре дня бабушка ждала. Четыре дня смотрела на дверь. Четыре дня плакала в подушку.
– Люсенька, – голос хриплый. – Забрать меня приехала?
– Я... – я не знала, что сказать. – Я поговорю с мамой.
Бабушка кивнула. Не поверила. Я видела.
Я открыла йогурт. Бабушка попыталась взять. Руки дрожали. Йогурт плеснул на одеяло.
– Не могу, – прошептала она. – Ничего не могу.
Я вытерла. Взяла ложку.
– Ничего. Я покормлю.
Она ела и плакала. Я кормила и считала про себя. Сорок километров. Два часа туда-обратно. Четыреста рублей на такси, если не успею на маршрутку. Моя зарплата – сорок тысяч. Если я буду ездить каждую субботу – это почти две тысячи в месяц. Я могу. Но я хотела не ездить. Я хотела забрать её.
– Ба, ты хочешь домой?
Она посмотрела на меня.
– А кто меня возьмёт? Ольга не хочет. Саша не хочет. А ты... у тебя жизнь.
– У меня нет жизни, – сказала я. – У меня работа и кот.
– И всё?
– И ещё ты.
Она помолчала. Потом достала из-под подушки фотографию. Дед. Молодой ещё, в рубашке, улыбается.
– Вот он, – сказала бабушка. – Ждёт меня.
Я взяла фото. Края истрёпанные. Бабушка гладила его пальцем каждый день, наверное.
– Не жди, ба. Ты ещё поживёшь.
– Зачем? – спросила она. И я не знала, что ответить.
В тот же вечер я позвонила матери.
– Я забираю бабушку.
– Ты с ума сошла.
– Возможно.
– У тебя нет условий. Ты работаешь из дома, но ты одна. Кто её будет мыть? Кормить? В туалет водить?
– Я.
– Ты не представляешь, что это такое. – голос матери стал злым. – Она не ходит. Она падает. Она проливает всё. Ты видела, что было за обедом?
– Я видела. И видела, как ты кричала на неё.
– А как, по-твоему, надо? Улыбаться, когда она заливает всё вокруг?
– Она твоя мать. Она растила тебя. Она подтирала за тобой, когда ты была маленькая. Она кормила тебя с ложки. А теперь ты не можешь сделать то же самое?
– Забирай, – мать бросила трубку.
Через три дня я приехала оформлять документы. Бабушка сидела на кровати. Одетая. Собранная. Ждала.
– Едем, – сказала я.
Медсестра смотрела с сомнением.
– Вы уверены? У неё третья группа. Ей нужен уход.
– Я буду ухаживать.
– Вы понимаете, что она не может сама...
– Я всё понимаю. Я буду мыть, кормить, водить в туалет. Я подтирать буду, если понадобится.
Медсестра пожала плечами.
Мы вышли на улицу. Бабушка зажмурилась от солнца.
– Хорошо-то как, – сказала она. – Воздух.
Я посадила её на скамейку. Пошла вызывать такси.
Пока ждали, бабушка смотрела на небо.
– Знаешь, – сказала она. – Я думала, что умру там. Одна.
– Не умрёшь.
– Ты добрая, Люся. – она взяла меня за руку. – Спасибо.
Я не знала, что ответить. Сорок километров в такси – шестьсот рублей. Я отдала последние.
Первая неделя была тяжелой. Очень тяжелой. Я не спала. Совсем. Бабушка просыпалась каждый час. То в туалет, то пить, то просто – страшно. Она звала маму. Свою маму, которая ушла двадцать лет назад.
Я водила её в туалет. Держала за руку, чтобы не упала. Она падала. Три раза за первую ночь. Я поднимала её.
На второй день я поняла, что такое раздражение.
Бабушка пила чай. Руки ходили ходуном. Кружка накренилась. Чай полился на стол, на скатерть – мою старую, не жалко, но всё равно обидно.
– Чёрт, – вырвалось у меня.
Бабушка заплакала.
– Прости, ба, – я тут же пожалела. – Я не хотела.
– Я виновата, – она вытирала слёзы дрожащими пальцами. – Я всё порчу.
– Ничего ты не портишь.
Но она портила. Она пролила суп на мою клавиатуру – пришлось покупать новую, три тысячи рублей. Она уронила тарелку с макаронами – масляное пятно на ковре не отстиралось. Она сломала кружку – мою любимую, с котом.
Каждый раз я злилась. Каждый раз я сжимала зубы. Каждый раз я думала: мать была права. Это тяжело. Это невыносимо. Я не спала. Я похудела.
На пятый день я не выдержала.
Бабушка опять не успела в туалет. Я зашла в ванную – штаны мокрые, на полу лужа.
– Ну почему ты не сказала? – закричала я. – Я же рядом! Я просила – говори сразу!
Бабушка стояла и молчала. Глаза – как у побитой собаки.
– Я не успела, – прошептала она. – Прости.
И я поняла, что кричу на человека, который не может себя контролировать. Который не виноват. Который сам страдает больше меня.
Я села на пол. И заплакала.
– Прости, ба, – сказала я сквозь слёзы. – Прости меня. Я не должна на тебя кричать.
– Ничего, – она погладила меня по голове. Руки тряслись, но гладила осторожно. – Ты устала. Я знаю.
– Я не устала. Я просто... я не умею.
– Никто не умеет, – сказала бабушка. – Я тоже не умела, когда вы маленькие были. Я тоже кричала. Я тоже злилась. Но вы не помните. Вы помните только хорошее.
Я вытерла слёзы. Встала.
– Пошли мыться, ба.
Она кивнула.
Через месяц я поняла, что не справляюсь. Я спала по три-четыре часа. Я похудела на восемь килограммов. Под глазами – синяки. Заказы сорвались – я не успевала, клиенты ругались. Кот сбежал на лестничную клетку – я забыла его покормить.
Я сидела на кухне в три часа ночи. Бабушка уснула. Я пила холодный чай и смотрела в стену. «Зачем ты это делаешь?» – спросила я себя. Потому что никто больше не сделает. Потому что если не я – то кто? Потому что она меня растила. Я вспомнила, как бабушка брала меня к себе на лето, когда мать работала. Как пекла пироги. Как водила в парк. Как читала сказки на ночь. Как вытирала мне сопли и подтирала мою задницу, когда я была маленькая. А теперь моя очередь.
Но это не делает раздражение слабее.
На следующей неделе бабушка разбила тарелку. Осколки разлетелись по всей кухне. Я собирала и порезала палец.
– Вот видишь, – сказала я зло. – Из-за тебя.
Бабушка молчала.
Я тут же пожалела. Но слова не вернуть.
– Прости, ба. Я не хотела.
– Ты хотела, – сказала она тихо. – Ты права. Это из-за меня. Всё из-за меня.
– Нет, ба...
– Я знаю, что я обуза. – она смотрела в пол. – Я знаю, что мешаю. Ты молодая, а я тебя тут держу. Как цепь.
– Не говори так.
– А что говорить? Правду. – она подняла глаза. – Каждый день прошу Бога, чтобы забрал.
Я обняла её. И вспомнила фотографию деда. Достала с полки.
– Смотри, – сказала я. – Он ждёт. Но не сейчас.
Бабушка взяла фото. Пальцы её гладили стекло.
– Скоро, – прошептала она. – Скоро я к тебе, Гриша.
А я сжала зубы, чтобы не разреветься.
Зазвонил телефон. Мать.
– Как вы там? – голос сухой. Не спрашивает, а констатирует факт – я должна отчитаться.
– Нормально.
– Не ври. Я слышу, что ты не спишь.
– Спасибо, что волнуешься, – сказала я с иронией.
– Люся, я предлагала тебе не забирать. Ты сама вызвалась.
– Да, сама.
– Тогда не ной.
– Я не ною. Я делаю то, что вы не захотели делать.
Мать замолчала.
– Ты злая, – сказала она. – Ты злишься на меня, потому что тебе тяжело. Но это твой выбор.
– А вы выбрали сдать её, как старую вещь.
– Не смей!
– А что? – я не сдерживалась. – Вы сдали и забыли.
Мать бросила трубку.
Бабушка смотрела на меня из кресла.
– Поссорилась с мамой?
– Нет. Всё нормально.
– Не надо с ней ссориться, – сказала бабушка. – Она хорошая. Просто устала.
– Я тоже устала.
– Знаю, – бабушка помолчала. – Может, меня обратно отвезёшь? В пансионат?
– Нет.
– Люся...
– Я сказала – нет. Ты остаёшься здесь.
Она вздохнула. Я понимала, что она предлагает это не потому, что хочет. А потому, что жалеет меня. И от этого было ещё тяжелее.
Через два месяца я уволилась с работы. Вернее, меня уволили – сорвала три дедлайна подряд. Заказов больше не было. Я осталась без копейки.
Я сидела на кухне и смотрела на пустой холодильник.
Бабушка спала.
Я достала телефон. Набрала матери.
– У меня нет работы. Денег нет. Я не знаю, что делать.
– Отвози бабушку обратно, – сказала мать. – В пансионат.
– Нет.
– Тогда ищи подработку. На дому. Или выходи в офис, а бабушку...
– Что? Бабушку куда? Ты предлагаешь оставить её одну?
– Найми сиделку.
– На что? У меня ноль рублей.
– Люся, я не могу тебе помочь. У нас свои расходы.
Я знала. У них свои расходы. Дача. Машина. Путёвки. Репетиторы для младшего брата. А я – взрослая, сама справлюсь.
– Я справлюсь, – сказала я. – Не волнуйся.
И сбросила звонок.
Я нашла подработку. Копирайт. Пять тысяч за статью. Но статьи заказывали редко. Я бралась за всё – отзывы, описания товаров, даже объявления на Авито. Спала по два часа. Кормила бабушку. Мыла её. Вытирала лужи. Поднимала ложки. Стирала простыни.
Я не жаловалась. Но я злилась. Каждый день. На бабушку – за то, что она не может. На мать – за то, что не помогает. На себя – за то, что не справляюсь.
Я хотела бросить всё. Уехать. Уйти. Сбежать.
Но каждый раз, когда я смотрела на бабушку, она улыбалась. Видела меня – и улыбалась.
***
Прошло четыре месяца.
Бабушка почти не встаёт. Кормлю с ложки – она уже не может держать даже кружку. Пьёт из поильника, как младенец.
Мать не звонит. Дядя Саша прислал открытку на Новый год – вид на море. «Мама, держись. Мы тебя любим». Бабушка держит открытку трясущимися руками и плачет.
Я смотрю на неё. Вспоминаю, как она ухаживала за дедом. Два года. Два года она не спала. Он кричал от боли, она ставила уколы. Он не вставал, она его мыла, переворачивала, кормила с ложки. Он угас у неё на руках.
Она не сдала его.
А её сдали.
Я беру бабушку за руку.
– Ба, ты не обуза. Ты – моя семья.
Она открывает глаза.
– Люсенька, – шепчет. – Я тебя люблю.
– И я тебя.
Она закрывает глаза. Засыпает. Я знаю, что это ненадолго. Врачи сказали – полгода, может, меньше. Я знаю, что гублю свою жизнь. Свою молодость. Свои нервы. Две тысячи рублей в месяц на памперсы, три – на лекарства, пять – на еду. Я считаю каждую копейку.
Но я не могу иначе.
Я не знаю, правильно сделала или нет, что забрала её. Или надо было оставить в пансионате, где есть уход, врачи, медсёстры?