Сегодня без кликбейта. Только история о том, как в Забайкальскую филармонию залетел настоящий ураган в фраке, а именно пианист, который объездил полмира, но до Читы добрался только сейчас. Оно того стоило.
Если вы думаете, что классическая музыка — это скучно, нафталин и старушки с ридикюлями, то вы просто не были на концерте Джорджа Харлионо. И уж точно не были в Чите во время фестиваля «Цветущий багульник». Апрель в Забайкалье — это когда снег ещё не везде сошёл, но воздух уже пахнет горьковато-сладкой свободой. И в этот воздух ворвались звуки Баха, Листа, Бетховена и Шопена.
Впервые за всю историю Забайкальского края в Забайкальской филармонии выступил известный пианист Джордж Харлионо. Не лауреат областного конкурса, а человек, чьё имя печатают крупным шрифтом на афишах от Лондона до Токио. И он не просто приехал, отыграл «галочку» и улетел. Нет, ребята. Он приехал играть так, как будто в зале сидела королевская семья, а не уставшие после работы читинцы.
Для тех, кто не в теме: Харлионо — это не просто «пианист». Это артист, который забивает залы по всему миру. Его график расписан на два года вперёд: Королевский театр Мадрида, Консертгебау в Амстердаме, Карнеги-холл в Нью-Йорке. Он даёт около 120 концертов в год. Это значит, что каждые три дня он выходит на сцену в новой стране. Европа, Азия, Америка — везде свой зритель, везде свой приём. И вот теперь — Забайкалье.
Казалось бы, ну что такое Чита в масштабах его гастрольной карты? Точка, город на Транссибе, далеко, холодно, логистика сложная. Но Харлионо — тот редкий тип артистов, которые не делят мир на «важные» и «неважные» города. Он из тех, кто понимает: именно в таких местах публика слушает не «для галочки», а каждую ноту — затаив дыхание.
Теперь давайте по существу. Что играл Харлионо? Серьёзная, мощная программа, от которой у неподготовленного слушателя может закипеть мозг. Но в хорошем смысле.
Открыли Бахом. Чакона из партиты для скрипки №2 ре минор BWV 1004 в транскрипции Феруччо Бузони. Бах написал её для скрипки, и это уже само по себе шедевр. А Бузони переложил это для фортепиано — и получился монстр.
Представьте: одна струна скрипки превращается в 88 клавиш, десять пальцев и педали. Харлионо играл эту Чакону так, что зал превратился в собор. Низкие басы гудели, высокие ноты звенели, как хрусталь. Длится это всё около 15 минут — и ни одной секунды расслабиться. Это не музыка, это философский трактат о жизни и смерти.
А потом — резкий контраст. Ференц Лист. Три пьесы, и каждая — отдельный мир.
Первый — Концертный этюд №3 «Un Sospiro», он же «Вздох». Если вы никогда не слышали, как рояль может петь включайте запись трансляции в Забайкальской филармонии. Название говорит само за себя: мелодия перелетает из правой руки в левую, создавая иллюзию бесконечного дыхания. Харлионо сыграл это с такой лёгкостью, что казалось, у него не десять пальцев, а двадцать. И при этом ни одного лишнего движения, только вздохи рояля.
Второй — Ноктюрн №3 «Грёзы любви». Это та самая вещь, которую знают даже те, кто никогда не слушает классику. Но Харлионо не стал играть её как сахарную вату. Он добавил драмы: где-то страсть, где-то нежность, где-то предчувствие расставания
И — финал первого отделения — «Мефисто-вальс» №1. Вот тут начался настоящий ад. Лист, который пляшет с дьяволом. Вальс, но не бальный, а безумный, с хроматизмами, скачками, руладами. Харлионо в какой-то момент сам стал похож на Мефистофеля: пальцы летали по клавишам так быстро, что я перестал их различать. И при этом никакой грязи, всё кристально чисто. Закончилось первое отделение под гром аплодисментов люди вскакивали с мест ещё до того, как стих последний аккорд.
Бетховен. Соната до-диез минор op. 27 №2. Да, да, та самая «Лунная». Но Харлионо не стал играть только первый, который все напевают. Он сыграл всю сонату целиком. И вот тут — внимание — это совершенно другое произведение.
Первая часть знакомая всем меланхолия, монотонный ритм, похожий на колыбельную на кладбище. Вторая часть — Allegretto — маленькая улыбка Бетховена, почти танцевальная. А третья часть — Presto agitato — это ураган, ярость, отчаяние. Харлионо вложил в финал столько энергии, что казалось, рояль сейчас взлетит. Он играл буквально всем телом: плечи, спина, даже выражение лица — всё работало на эту буря. После последнего аккорда в зале повисла секундная тишина, а потом — взрыв. «Браво!».
Дальше — Шопен. Ноктюрн до минор op. 48 №1. Это не романтические грёзы, а настоящая трагедия. Один из самых мрачных ноктюрнов Шопена. Начинается тихо, как исповедь, а потом перерастает в мощный хорал, почти похоронный марш. Харлионо сыграл его с ледяным спокойствием и внутренним огнём одновременно. Знаете, бывает такое: пианист не играет, а медитирует. Вот это был тот самый случай.
И — вишенка на торте «Жаворонок». Русская душа, народная песня, превращённая в блестящую концертную пьесу. Балакирев взял мелодию Глинки и расцветил её так, что жаворонок стал не просто птицей, а целым оркестром. Трели, рулады, звонкие высокие ноты — и в середине вдруг тоскливая «народная» нота. Харлионо сыграл это с таким трепетом, что зал, который только что бушевал после Бетховена, затих и слушал, боясь пошевелиться. Когда стих последний звук — ещё секунда молчания, а потом овация стоя.
Но самое интересное началось после концерта. Харлионо — редкий артист, который не убегает через служебный вход. Он вышел в фойе и начал раздавать автографы.
Если вы не были на этом концерте — мне вас жаль. Если вы были — вы знаете, о чём я говорю. Джордж Харлионо не просто сыграл программу. Он подарил Забайкалью вечер, который останется в истории филармонии. И да, он обязательно приедет еще, потому что такие артисты, как он, чувствуют, где их любят по-настоящему.
Спасибо.