На Святки в деревне было не до сна. Девки собрались в избе у старухи Марьи: на стол поставили чашу с водой, положили колечки, зажгли свечу. Но обычные гадания им уже наскучили.
— А давайте по‑страшному? — предложила Любушка, понизив голос. — На тени за окном! Кто увидит суженого в тени — тот и замуж скоро выйдет.
— Ой, страшно… — вздрогнула Дарья. — А если не суженый придет, а… черт?
— Придет, прогоним! — засмеялась Любушка. — Зажигаем свечу, гасим свет, смотрим на окно. Чья тень появится — тот и судьба.
Марфа, румяная, с косой до пояса, перекрестилась:
— Господи, помилуй… Ну, давайте. Только быстро!
Девки потушили лучину, оставили гореть одну свечу. Пламя трепетало, отбрасывая дрожащие тени на бревенчатые стены. Все прильнули к окну, затаили дыхание.
— Вижу! Вижу тень! — вдруг прошептала Дарья, указывая пальцем. — Высокий, плечистый…
— Это Ильюшка! — хихикнула Любушка. — Он все вокруг тебя кружит, Марфа!
— Да ну тебя! Может, это и не он вовсе… — смущенно отозвалась Марфа.
— Тише! — шикнула Дарья. — Смотрите, смотрите…
Девушки замерли. Тень на окне и правда была высокой, внушительной. Но вдруг она как‑то странно изогнулась, вытянулась.
— Ой… — пролепетала Дарья. — А это что… рога?
— Где?! — подскочила Любушка.
— Вон, наверху! И… и хвост! — голос Дарьи задрожал. — Это же черт!
Девки побледнели, прижались друг к другу и завизжали, что было сил.
За окном раздался дикий хохот. Тень зашевелилась, запрыгала, рога задергались вверх‑вниз.
— А‑ха‑ха! — завопили за стеной. — Попались, трусихи!
Окно распахнулось, и в проеме показались ухмыляющиеся физиономии парней: Илья, Гришка, Ванька, Федька и еще пара ребят.
— Ну что, девки, — хохотал Гришка, — черта испугались?
— Ах вы, бесстыдники! — закричала Любушка, но тут же рассмеялась. — Да я вас!..
Она схватила веник и бросилась на Гришку. Тот с хохотом отскочил.
— Ну, погоди! — грозила Любушка. — Я тебе еще отомщу!
Дарья, отдышавшись, стукнула Ваньку по плечу:
— Испугали, ироды! Я чуть душу не отдала!
Марфа стояла в стороне, прикрыв рот рукой, и смеялась. Илья поймал ее взгляд — и на миг забыл обо всем: о шутках, о друзьях, о том, что она чужая невеста. Сердце пропустило удар, дыхание сбилось.
— Ладно, девки, — махнул рукой Ванька. — Мы пошли. А вы гадайте дальше.
Парни, хохоча, повалили прочь. А Илья задержался, еще раз глянул на Марфу — та улыбнулась ему, чуть заметно, и сердце у него забилось чаще.
***
Парни шли по улице, не унимались, все подначивали друг друга.
— А слабо, Илюха, к бане сходить? — толкнул меня в плечо Гришка. — Говорят, там нынче банник не в духе: девок пугает, воду ледяную на них выливает!
— Да ладно, — отмахнулся я. — Выдумки все это.
— Боишься, что ли? — поддел Федька. — Или девок больше боишься, чем банника?
— Да не боюсь я! — вспыхнул я. — Просто глупо это.
— А мы спорим, — вступил Ванька, — что ты и пяти минут у бани не простоишь. Струсишь — и назад побежишь!
— Да я… да я сейчас пойду! — разозлился я. — Покажу вам, кто трус!
— О, гляньте-ка! — захохотал Гришка. — Илюха наш осмелел! Да не просто пойти надо, а заглянуть в окошко — проверить, правда ли банник там шалит. Может, он и не один там…
Пошел я к бане, а парни за мной потянулись — не близко, но и не далеко, остановились шагах в двадцати. Ветер завывал в трубах, гнул голые ветви старых ив, и тени от них плясали на снегу — длинные, изломанные, будто чьи‑то руки с когтями.
— Гляньте‑ка, — вдруг шепнул Ванька, и смех у него как‑то сам собой утих. — Тени‑то… не наши это.
Все замерли. И правда: на снегу перед баней тени шевелились сами по себе — то вытянутся, то скрутятся в кольца, то будто приподнимутся, словно кто‑то огромный встал за стеной.
— Может, вернемся? — неуверенно предложил Федька.
— Да ну, — Гришка сам себя подбадривал, но голос дрогнул. — Ветром играет…
Из бани вдруг донесся низкий, утробный звук — не то вздох, не то стон. Даже у меня по спине мороз пробежал. Парни переглянулись, шаг назад сделали.
Я нахмурился — шутка уже не казалась смешной.
— Ну, Илюха… — голос Гришки уже не такой бодрый. — Раз уж обещал… покажи нам банника!
— Ага, — подхватил Ванька, но отошел еще на шаг. — Не зря же шли!
Меня передернуло. И страшно, и стыдно отступать. А еще — злость взяла: чего они, как бабы, дрожат?
— Ладно, — сглотнул я. — Сейчас проверю.
Стараясь не показать, как руки трясутся, я подошел ближе. Снег под ногами скрипел, будто предупреждал: "Не ходи". Ветер бросил в лицо горсть колючей крупы, зашумел в ушах, и на миг мне показалось, что кто‑то шепчет: "Уходи…"
Но парни смотрели. Ждали.
Подхожу — а в бане свет. И пар клубится, и слышно, как вода льется. Сердце у меня сжалось: кто ж там в такой час?
Подкрался я к окошку, глянул…
И замер.
Там была она — Марфа. Волосы распустила, вода по плечам струится, кожа в свете лучины — будто мед. Она голову запрокинула, рукой по волосам провела — медленно так, плавно. Капли скатываются по шее, по ключицам… А я стою, дышать забыл. В груди жарко стало, в висках застучало, руки сами сжались. Не мог я глаз отвести — будто прирос к месту.
Она повернулась, шагнула к лавке… Я отскочил, бегом назад. В голове — ее образ: улыбка, взгляд, капли воды на плечах.
Поравнялся с парням — те сразу оживились, окружили меня.
— Ну что? Видел банника? — Гришка ткнул меня в бок. — Чего такой бледный?
— Да ну его, — отмахнулся я, стараясь не выдать дрожь в голосе. — Пустое все. Никого там нет.
— Как — никого? — удивился Ванька. — А звуки? Тени?
— Ветер, — отрезал я. — Да и надоело мне с вами болтать. Пойду домой.
— Илюха, да ты чего? — Федька попытался меня остановить. — Расскажи хоть, что видел!
— Ничего я не видел, — резко бросил я и зашагал прочь. — Дурацкая затея была.
Парни переглянулись, но догонять не стали.
Шел по заснеженной улице, а перед глазами все стояла Марфа — виделось, как легкий пар окутывает ее, как блестит на коже банная влага, как девушка слегка запрокидывает голову, позволяя воде струиться по шее…
Домой пришел — а сон не идет. Все она перед глазами. Закрою глаза — вижу, открою — все равно вижу.
На следующий день лучше не стало. Наоборот — образ Марфы будто въелся в мысли, не давал покоя. По ночам — и того хуже. Сначала она просто снилась: то смеется в полутьме, то рукой манит, то шепчет что‑то — слов не разобрать, только голос льется, будто пар над горячей водой. Проснусь — а в ушах все еще звучит шепот, в груди жарко, будто от банного жара.
А потом… потом стала приходить не во сне...
***
Я не понял, откуда она взялась в моей избе — просто услышал, как скрипнула дверь, и сердце подпрыгнуло. Обернулся — стоит на пороге, вся в дымке, будто пар банный за ней тянется.
Марфа… Но какая‑то иная. Волосы струятся, и в их прядях будто бы мелькают рыжие всполохи — от лунного света, наверно. Кожа светится теплым, янтарным оттенком, словно подсвеченная невидимым огнем. Глаза глубокие, бездонные, кажется, будто в них кружатся крошечные искорки, будто угольки в печи. Улыбается — улыбка манит, завораживает, от нее по спине дрожь пробегает, сладкая и тревожная разом.
— Ждал меня, — шепчет, и голос у нее теперь не такой, как днем: ниже, мягче, обволакивает, будто теплый пар, но с едва уловимой хрипотцой, будто где‑то вдали потрескивают горящие поленья.
Она шагнула ко мне — босая, в легкой рубахе, сквозь которую чуть просвечивает силуэт тела. Пахнет от нее чем‑то диким, лесным, дымным и чего‑то еще — терпким, жгучим.
— Никто не должен знать о наших встречах, — говорит, склоняясь надо мной, и дыхание у нее горячее, почти обжигающее. — И днем не смей мне улыбаться, не гляди в мою сторону, не подавай знака. Если нарушишь — уйду навсегда.
Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Она протянула руку — пальцы длинные, тонкие, с чуть заостренными ногтями — и коснулась моей щеки. Прикосновение было легким, но по телу пробежала волна жара, будто я оказался в бане, у самой печи, где камни раскалены докрасна.
Мы сидели у окна. Она что‑то шептала — слова я не различал, слышал ли звуки, похожие на треск горящих веток, на шепот ветра в трубе, на отдаленный гул пламени. Деревня, друзья, ее скорая свадьба — все отошло на задний план, растворилось в этом мгновении. Мир вдруг сузился до одного — ее взгляда, ее дыхания, ее близости. Время остановилось. Казалось, что так будет всегда.
Когда рассвело, она исчезла, как туман над рекой, оставив после себя лишь слабый запах дыма и ощущение чего‑то запретного, жгучего. А еще — странное тепло в груди, будто там, под ребрами, тлел крошечный уголек, который не гас, а лишь ждал следующей ночи.
***
По деревне ползли слухи. Сначала тихо, шепотом у колодцев, потом — и в открытую, за столами на посиделках.
— Видала, какой Илюха стал? — шептала Любушка, наклоняясь к Дарье у колодца. — Худой, бледный, глаза ввалились, а взгляд… странный какой‑то. Будто не с нами он.
— Да ну, — отмахнулась Дарья. — Устал, может. Работы много.
— Много? — Любушка понизила голос. — А я вот слышала от тетки Марьи: ночью, говорит, свист был — гулкий, протяжный, будто кто по небу летит. А потом — искры из трубы Илюхиной избы сыпались, красные, яркие.
Дарья перекрестилась:
— Господи помилуй… Да может, просто уголь плохо прогорел?
— Ага, и уголь сам себя в трубу подкинул, — фыркнула старуха Агафья, подслушивавшая разговор. — Я‑то, старая, не слепая. Третью ночь подряд замечаю: в полночь окно у него светится — ровно, без мерцания, как от свечи. А я, бывало, мимо шла — заглянула тихонько. Сидит Илюха за столом, самовар дымится, чашки стоят, будто гостей ждет. А в избе — никого. Совсем никого. И разговаривает он с кем‑то, улыбается… а никого нет!
— Тоска, говоришь? — хмыкнул кузнец Прохор, вытирая руки о фартук. — Да я вчера к нему заходил — дело было. Он дверь открыл, а за спиной у него — тень. Длинная, изогнутая, не человеческая. А он дверь поплотнее прижал да так глянул — будто сквозь меня. "Не до тебя сейчас", — говорит. И закрыл.
— Ох, не к добру это, — вздохнула Агафья. — Банник, может, прицепился? Или огненный змей? Слышал кто, как он по ночам стонет? Не громко, а так — протяжно, будто от боли или… от чего другого.
— Да вы совсем с ума посходили! — возмутилась Дарья. — Человек переживает, что любимая девушка за другого выходит, вот и замкнулся. А вы сразу — нечисть, змеи, банники!
— А ты ночью пройди мимо его избы, — прошипела Любушка. — Послушай. И посмотри на трубу. Если увидишь искры — тогда и скажешь, что мы с ума посходили.
Днем Илья и правда казался тенью самого себя. Шел по улице, не замечая знакомых, вздрагивал от резких звуков.
Как-то столкнулся с Марфой на околице — она шла под руку со своим женихом, нарядная, румяная, смеялась над его шуткой. Илья стоял у забора, смотрел, как они удаляются, и в груди все сжималось от тоски — острой. Ноги будто приросли к земле, а в горле ком встал.
— Не с ним ты должна быть, — вырвалось у него тихо, почти шепотом, скорее самому себе, чем ей. Слова вырвались сами, будто что‑то внутри толкнуло их наружу.
Марфа обернулась, нахмурилась, не расслышав:
— Что ты сказал?
— Да так… — Илья отвел взгляд, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Он осознал, что произнес это вслух, и внутри все похолодело. — Ничего. Будь счастлива.
Она пожала плечами, улыбнулась жениху и пошла дальше, весело перекидываясь с ним словами. Пара скрылась за поворотом, а Илья остался стоять, вцепившись в забор. Пустота в груди отдавалась тупой болью, дышать стало тяжело. Он понял: только что невольно нарушил запрет.
А в деревне тем временем шептались все настойчивее:
— Видали, опять искры из трубы?
— И свет в окне — ровный такой, неживой…
— Беда с парнем, чую. Не к добру все это.
***
Вечер тянулся, словно смола: густой, липкий, тягучий. Я нервно сжимал и разжимал кулаки, чувствуя, как в груди холодеет от страха и тоски.
"Придет ли она? — думал я, вглядываясь в темноту за окном. — После того, что я сказал днем… Вдруг больше не придет?"
От этой мысли внутри все перевернулось. Я представлял, как останусь — один, без этих ночей, без ее шепота, без тепла, которое прогоняло пустоту. Без этих мир казался серым, пустым, невыносимым.
Снова и снова прокручивал в голове слова извинения — мягкие, покорные, умоляющие: "Прости, — шептал я в темноту. — Я не хотел. Это вырвалось случайно, от боли…"
Ветер за окном завывал, раскачивал ветви старых елей. Каждый скрип заставлял вздрагивать — не она ли идет?
И вот — скрипнула дверь.
Я обернулся. Она стояла на пороге. Марфа… Все та же. Платье белое, волосы распущены, улыбка знакомая — та самая, от которой сердце замирает.
Она двинулась ко мне — плавно, почти неслышно. Я вскочил, сделал шаг навстречу — и вдруг остановился. Что‑то не так. В воздухе повисло напряжение.
— Ты нарушил уговор, — сказала она зло.
Я замер. Взгляд упал на ее руки — пальцы казались длиннее обычного, ногти заострились сильнее, отливали тусклым блеском, словно закопченное серебро.
— Я… я не хотел, — пробормотал я. — Прости. Я не знаю, как это вышло…
Она медленно покачала головой. Улыбка застыла у нее на губах — не теплая и манящая, как прежде, а звериная, оскаленная, словно у волка перед броском. Глаза блестели яростью, излучая приглушенное багровое сияние, будто внутри тлел огонь, ждущий, чтобы вырваться наружу. Свет от лучины дрожал на ее лице, подчеркивая черты — слишком идеальные, слишком четкие, будто высеченные из камня.
По спине пробежал холодок — я понял, это не Марфа. Не та девушка, что я видел днем. Что‑то чуждое, древнее и голодное скрывалось за знакомыми чертами.
— Ты… не она, — произнес я тихо, и слова обожгли горло.
Она склонила голову набок, и улыбка стала еще шире.
— А разве это важно? — прошептала она. — Разве не ты позвал меня? Не ты тоской своей приманил? Не ты желал ее так сильно, что готов был на все?
Я молчал. В голове крутились мысли. Прогнать ее — и остаться с пустотой, с вечной любовной тоской, с памятью о тех мгновениях, когда она возлюбленная казалась такой близкой. Или…
— Пожалуйста, — голос дрогнул — останься.
Она приблизилась вплотную, в воздухе запахло дымом сильнее, а где‑то глубоко внутри меня что‑то отозвалось — не разумом, а жаждой, голодом, который она пробудила. Пальцы коснулись моего лица — легкие, но от их прикосновения по коже пробежала волна жара, почти боли.
— Как скажешь, — прошептала она, голос ее звучал как треск пламени, как шипение углей.
Она жадно поцеловала меня — губы были горячими, почти обжигающими, и в этом поцелуе чувствовался голод, ненасытная жажда...
***
Изба Ильи пылала, словно факел. Пламя взметалось выше крыши, бросало багровые отблески на заснеженную землю, облизывало бревна с хищным треском. Искры роем взмывали в черное небо и гасли в морозном воздухе.
Люди толпились поодаль, кутались в тулупы, крестились.
— Господи… Илюха там? — хрипло спросил Ванька, не отрывая взгляда от огня.
— Должно быть… — прошептала Дарья, утирая слезы рукавом. — Бедный парень… Такой молодой…
— Потушим? — с надеждой предложил Ванька. — Ведра, лопаты, одеяла…
— Не наш это огонь, — глухо произнес кузнец Прохор. — Не потушить... Только молиться теперь...
Пламя с ревом обрушило остатки крыши. Искры закружились вихрем и потянулись к лесу.
Люди молчали. Морозный воздух пахнул пеплом. Кто‑то крестился, кто‑то всхлипывал.
Взвыл ветер, а где‑то вдали, за лесом, раздался протяжный, торжествующий свист — будто кто‑то летел по небу, радуясь новой добыче.