Рэналд С. Маккензи в Вест-Пойнте, 1862 год. Величайший американский борец с индейцами и самый молодой бревет-генерал Севера в годы Гражданской войны... поистине забытый американский герой... мы, техасцы, чтим его память. Его помнят, как противоположность Кастера, разгромившего могучее племя квахади-команчей (Историческое Общество Техаса).
Маккензи в конце Гражданской войны.
Маккензи во время войн с индейцами.
Рэналд Слайделл Маккензи происходил из одной из тех невероятно успешных семей восточного побережья, которые, казалось, были связаны глубокими и необъяснимыми путями со всеми, кто имел хоть какое-то влияние в коридорах власти. Его дед Джон Слайделл был президентом банка на Манхэттене и влиятельным политическим деятелем в Нью-Йорке. Его дядя Джон-младший стал самым влиятельным человеком в политике Луизианы, сенатором США и главным советником президента Джеймса Бьюкенена. Тетя Маккензи, Джейн, вышла замуж за коммодора Мэтью Перри, человека, открывшего Японию Западу. Тетя Джулия вышла замуж за контр-адмирала. Дядя Томас стал главным судьей Луизианы. Его отец, Александр Маккензи Слайделл, который поменял местами свою фамилию и отчество по просьбе дяди по материнской линии, был видным военно-морским командиром и известным автором исторических трудов и путевых заметок, который однажды попал под трибунал за повешение поднявшего мятеж сына военного министра. Его мать также происходила из знатного рода: ее дед был помощником министра финансов при Александре Гамильтоне.
Таким образом, Маккензи вырос в высшем обществе, хотя смерть отца, когда ему было восемь лет, поставила семью в более или менее постоянное финансовое затруднение. Он был хрупким, застенчивым, невысоким, нездоровым мальчиком со светлой кожей и прозрачными глазами, как у его шотландских предков, и с дефектом речи, который одни описывали как шепелявость, а другие как легкое заикание. Он учился на юриста в Колледже Уильямс, Массачусетс. Но стесненные финансовые возможности семьи не позволили ему закончить учебу. Через два года он договорился о переводе в Вест-Пойнт, где помимо бесплатного образования ему выплачивали зарплату. Он поступил туда в 1858 году.
Вопреки всем ожиданиям своей семьи, он показал блестящие результаты, окончив обучение первым в своем классе из двадцати восьми курсантов. Многие в его классе считали его «самым способным человеком во всех отношениях».1 Он был невысоким — во взрослом возрасте его рост составлял всего пять футов девять дюймов (предельный рост для кавалериста), — но за время учебы в Вест-Пойнте он избавился от присущей ему застенчивости, стал легче заводить друзей, устраивал розыгрыши и вращался в оживленной компании. Благодаря своим способностям в математике, он еще во время учебы получил должность доцента. В тесном, замкнутом мирке военной академии он, несомненно, был знаком с нескромным и склонным к авантюрам молодым человеком по имени Джордж Кастер, который был на курс старше, хотя никаких сведений об их отношениях не сохранилось. Эти два офицера были совсем не похожи друг на друга. Кастер был пылким, тщеславным и эксцентричным. Маккензи был мрачным и сложным человеком, замкнутым и погруженным в себя, он никогда не стремился к публичному восхвалению. Кастер был ужасным студентом, и слово «способный» было последним, что приходило на ум, когда его описывали. Скорее, его можно было назвать «похотливым и пьяницей».2 Когда он окончил Вест-Пойнт в 1861 году По окончании учебы в 1861 году он занял 34-е место из 34 студентов своего выпуска, набрав рекордные для курса 726 дисциплинарных взысканий. Несмотря на эти разительные различия, эти двое мужчин, как ни странно, были близнецами по судьбе. Они родились с разницей меньше чем в год, и их карьеры практически во всем повторяли друг друга: от стремления изучать право, несмотря на нехватку средств, до службы в Вест-Пойнте, героизма и не по годам развитого мышления во время Гражданской войны, когда они участвовали в одних и тех же кампаниях, и, наконец, участия в индейских войнах на Западе. Параллельные линии пересекались всего несколько раз, последний — после катастрофы при Литтл-Бигхорн, когда Маккензи отправили на север, по сути, разгребать последствия действий Кастера.
Окончив учёбу в 1862 году, Маккензи оказался в самом центре Гражданской войны, и в течение следующих трёх лет он с головокружительной скоростью продвигался по служебной лестнице. Он служил в инженерном корпусе в сражениях при Манассасе (второе), Фредериксбурге, Чанселлорсвилле и Геттисберге, и быстро дослужился до звания майора (бревет звание часто присваивалось на поле боя, чтобы увеличить численность офицерского корпуса в чрезвычайных ситуациях). Идея заключалась в том, чтобы предотвратить переизбыток офицеров в армии в мирное время.
Однако инженерная работа ему наскучила, и он мечтал о командных должностях. Наконец, в июне 1864 года, в битве при Колд-Харбор, он получил звание подполковника и возглавил Вторую добровольческую артиллерийскую бригаду Коннектикута. Ему было 23 года. Вскоре он показал себя блестящим специалистом и почти безрассудно храбрым человеком. В битве при Винчестере, где сражался и Кастер, он «казалось, весь день искал смерти», - писал один из его солдат. - «Подняв шляпу на острие сабли, он скакал по полю площадью в сорок акров под градом пуль и снарядов мятежников, не замечая их, словно являлся призраком».3 В какой-то момент артиллерийский снаряд конфедератов разрубил пополам коня, на которой он сидел. Он был ранен в бедро, перевязал рану и продолжил сражаться.
За несколько месяцев до окончания войны он получил свое первое крупное назначение: возглавил кавалерийскую дивизию Армии Джеймса. К моменту капитуляции он имел звания бригадного генерала регулярной армии и генерал-майора добровольцев, что делало его самым высокопоставленным офицером среди выпускников Вест-Пойнта 1862 года. Ему было всего 24 года. Менее чем за три года он получил семь бреветов, что было почти неслыханным темпом продвижения по службе в армии и превосходило показатели Кастера, который получил пять бреветов, но в итоге остался в том же звании.4 Кроме того, Маккензи был одним из любимчиков Гранта. «Я считал Маккензи самым многообещающим молодым офицером в армии», — писал позже Грант в своих мемуарах. – «Окончив Вест-Пойнт на втором году войны, он до ее окончания дослужился до командира корпуса. Он сделал это благодаря собственным заслугам и без чьей-либо помощи».5
Во время войны с Маккензи произошло кое-что еще. Как и многие другие молодые люди, он ожесточился. Он утратил свою непринужденную приветливость, склонность к шалостям и большую часть своего прежнего чувства юмора. Отчасти это было вызвано кровопролитием и страданиями, свидетелями которых он стал в период с 1862 по 1865 год. Но в большей степени это было связано с чередой ужасных, изнурительных ранений, от которых он так и не оправился до конца. Он был ранен шесть раз. В Манассасе он был ранен пулей 50-го с лишним калибра в оба плеча – ужасное повреждение внутренних органов, которое должно было убить его. Он пролежал там, где упал, двадцать четыре часа, прежде чем его нашли и спасли. Он был ранен в ногу артиллерийским снарядом (в Винчестере), а позже ранен в грудь осколком. Другой артиллерийский снаряд оторвал ему два пальца на правой руке. Боль никогда не покидала его, и это изменило его навсегда.
Его первое подразделение ощутило на себе все последствия этих перемен. Когда он принял командование, 2-й Коннектикутский полк был разбитым, запущенным и деморализованным подразделением. После битвы при Колд-Харбор, Маккензи безжалостно муштровал солдат и сурово наказывал их. Они его ненавидели. Он был так суров с ними, что некоторые даже замышляли застрелить его в следующем сражении.6 «К тому времени, когда мы добрались до долины Шенандоа, — писал один из его лейтенантов, — он настолько ожесточился, что наводил на офицеров и солдат больший ужас, чем картечь и ядра Эрли».7 В Винчестере полк сражался отважно, но потерял больше солдат, чем любой другой полк в этом сражении. Кроме того, солдаты стали свидетелями поразительной храбрости Маккензи. После этого разговоры о мятеже прекратились. Солдаты его не любили. Многие его боялись. Но, как и все, кто служил под началом Маккензи, они всегда считали, что с ним у них больше шансов на победу в бою, чем с другими командирами. Он был не тем, кого выпускники Вест-Пойнта могли бы назвать педантом. Он не был ни тщеславным, ни высокомерным, ни капризным. Он был просто жестоким и требовательным — сущим дьяволом.
После окончания войны Маккензи остался в армии, вернувшись к своему фактическому званию капитана (как и Кастер), и занимался строительством оборонительных сооружений в Портсмуте, штат Нью-Гэмпшир. В 1867 году его повысили до полковника и назначили командиром 41-го пехотного полка, состоявшего из чернокожих солдат, который вскоре был переброшен в Техас. Он служил в разных фортах и впервые принял участие в боевых действиях против индейцев в 1869 и 1870 годах. По сути, это были лишь стычки. Большую часть времени он провел на заседаниях военных трибуналов в Сан-Антонио. Наконец, в 1871 году ему представился шанс проявить себя. Он получил на границе под свое командование 4-й кавалерийский полк, что стало прямым следствием растущего недовольства президента Гранта «мирной политикой». Не случайно человека, которого тот считал самым агрессивным и эффективным офицером, отправили прямо на маршруты набегов команчей.
Послужной список федеральных офицеров, служивших на границе в те времена, показывает, насколько смертоносным был Запад даже для конных солдат в мундирах. В 1864 году Карсон едва не погиб в схватке с команчами и кайова у Эдоуб-Уоллс. Ван Дорн и Чивингтон участвовали в массовых убийствах, но опыт энергичного и эгоцентричного капитана Уильяма Феттермана в 1866 году был ближе к реальным рискам, с которыми сталкивались командиры на Западе. 21-го декабря Феттерман, преисполненный уверенности в себе и жаждущий убивать дикарей, вывел из форта Фил-Кирни в Вайоминге отряд из восьмидесяти человек, чтобы спасти обоз лесорубов, на который напали оглала-сиу под предводительством Красного Облака. Его дважды предупредили, что он должен лишь сопроводить лесорубов обратно в форт.
Вместо того чтобы подчиниться приказу, Феттерман бросился вперед в поисках индейцев, чтобы пострелять в них. Он заметил небольшую и уязвимую на вид группу воинов сиу и погнался за ними. Вскоре он понял, что их выставили в качестве приманки. Таким образом, он попал прямо в засаду. Неизвестно, сколько именно индейцев участвовало в нападении. Но их было достаточно, чтобы убить восемьдесят солдат менее чем за двадцать минут. В рапорте своему начальству комендант Генри Кэррингтон перечислил некоторые предметы, которые он обнаружил на поле боя на следующий день: вырванные глаза, разложенные на камнях, отрезанные носы и уши, выбитые зубы, выпотрошенные мозги, разложенные на камнях, отрезанные руки, ноги и гениталии. Оглала, похоже, особенно разозлили два солдата, у которых были новенькие многозарядные винтовки Генри. Вероятно, те нанесли им немало вреда. В отместку, помимо других увечий, индейцы превратили их лица в кровавое месиво, а в одного из них было выпущено более сотни стрел.8
Два года спустя еще одно армейское подразделение было уничтожено в битве при Уошито, которая во всех остальных отношениях была резней индейцев. В ноябре 1868 года полковник Джордж Кастер, командовавший 7-м кавалерийским полком, напал на деревню шайенов на реке Уошито на территории современной западной Оклахомы. Он применил стратегию, которая погубила его и его людей восемь лет спустя. Он разделил свои силы, а затем двинулся по незнакомой местности против противника, о силе которого ничего не было известно, и применил «двойное окружение» — маневр, требующий подавляющего численного превосходства. На этот раз ему повезло. На рассвете его солдаты ворвались в небольшую деревню из пятидесяти одной палатки под предводительством вождя Черного Котла, застав индейцев врасплох и вынудив их покинуть свои жилища. Черный Котел совершил ошибку, не поверив своим разведчикам. Эту же ошибку позже совершил и Кастер, за что поплатился. Солдаты Кастера ворвались в заснеженный лагерь и начали убивать всех без разбора.9 Некоторые женщины и дети, укрывшиеся в палатках под бизоньими шкурами, были вытащены наружу скаутами осейджами и застрелены. Кастер доложил, что было убито сто три воина, но на самом деле он убил только одиннадцать мужчин. Остальные были женщинами, детьми и стариками. Затем солдаты разграбили и сожгли деревню.
Между тем, отряд солдат под командованием майора Джоэла Эллиота, которого в последний раз видели преследующим индейцев, пропал без вести. Позже выяснилось, что они попались на ту же самую извечную уловку, на которую попался Феттерман. Они преследовали стайку шайенских мальчишек, когда на некотором расстоянии от деревни те исчезли, и на их месте появились несколько сотен вооруженных индейцев верхом на лошадях. Белые солдаты бросились в высокую траве, нарушив тем самым основополагающий принцип оборонительного боя: они сами себя оставили без должного укрытия.10 Большинство из них были застрелены там же, на месте. Их тела позже были найдены на южном берегу реки, замерзшие и ужасно изуродованные. Считалось, что индейцы, убившие их, были арапахо.
Что делали арапахо возле лагеря шайенов? Ответ показал, насколько Кастеру повезло. Чуть ниже лагеря Черного Котла, простираясь на пятнадцать миль вдоль реки, находились зимние лагеря всех групп южных шайенов и арапахо, и по-соседству с ними расположились лагерем некоторые команчи и кайова. Этот тревожный факт был обнаружен, когда взвод, спустившийся вниз по реке, чтобы собрать лошадей, внезапно оказался атакован воинами из нижних лагерей. За индейцами белые люди увидели сотни типи в речной долине. Суматошно отстреливаясь, они смогли оторваться от индейцев и добраться до лагеря, где, задыхаясь, сообщили Кастеру эту новость. Он был встревожен. Его люди устали; у него заканчивались боеприпасы; в условиях минусовой температуры на враждебной территории ему неоткуда было ждать поддержки, а его главный обоз был оставлен без охраны за много миль отсюда. Понимая, что он не может взять с собой восемьсот захваченных индейских лошадей, он приказал расстрелять их всех. Подстреленные лошади бросались в стороны и падали на землю, истекая кровью на снег. Затем он отступил. Он так опасался нападения индейцев, что шел всю ночь без остановки.11
Одним из команчей в этих нижних лагерях был двадцатилетний Куана. «Когда мы услышали о сражении, — вспоминал он позже, — все наши люди поспешили на место, но генерал Кастер отступил, увидев, как много нас приближается. Мы не подошли достаточно близко, чтобы сразиться с ним. После нескольких безрезультатных стычек мы вернулись в наш лагерь и двинулись на равнину».12 Он так и не объяснил, как оказался там, хотя Уошито находилась полностью в самом сердце земель команчей.
Кастеру едва удалось избежать участи Феттермана. Он находился на грани прямого столкновения, возможно, с самой многочисленной группой враждебных индейцев на то время, когда-либо собиравшихся в одном месте. Позже ему всё же пришлось испытать все прелести столкновения с самой враждебной группой индейцев, собравшихся в одном месте,и ему не так повезло.
К тому времени, как Маккензи прибыл в форт Кончо (ныне Сан-Анджело), мирная политика президента Гранта действовала уже два года. Идея заключалась в том, чтобы заменить взяточничество, коррупцию и безразличие Индейского бюро суровой, но искренней добротой. Замена старых корыстных агентов индейского управления на квакеров должна была вернуть доверие индейцев. Рента выплачивалась бы вовремя. Обещания выполнялись бы. Индейцы почтили бы Великого Отца, придя в свои резервации, сложив оружие и начав мирную новую жизнь в качестве фермеров, как это было предусмотрено договором в Медисин-Лодж. Этого искренне желали, особенно учитывая, что ничего подобного никогда не происходило на самом деле. Когда агент-квакер Лори Татум прибыл в агентство команчей и кайова в 1869 году, около двух третей всех команчей не проживали в резервации. На их долю приходилось большинство бесконечно продолжающихся нападений на поселения в Техасе и Мексике.
Практически с самого начала план обернулся катастрофой, так как представлял собой не столько последовательную политику, сколько потворствование открытой войне. Его главная проблема заключалась в том, что мирная политика поощряла агрессию и наказывала за хорошее поведение. Индейцы уже понимали, что их самые жестокие войны всегда заканчиваются каким-либо договором, который всегда сопровождается множеством великолепных подарков и знаков дружбы и доверия. Таким образом, они были убеждены, что самый простой способ получить деньги и товары — это, по словам Татума, «на некоторое время отправиться в войну, убить нескольких белых людей, украсть много лошадей и мулов, а затем заключить договор, и тогда они получат большое количество подарков и щедрый запас товаров на холодный сезон».13 По условиям договорам им также обычно разрешалось оставлять себе любых украденных лошадей и мулов. С другой стороны, когда они вели себя хорошо и ограничивали свои набеги, они ничего не получали. Они прекрасно это осознавали. Кроме того, тайбо (белые люди), судя по всему, склонны наказывать тех, кто сотрудничает с ними. В 1868 и 1869 годах в резервацию прибыло несколько групп команчей, в частности, из делений ямпарика и нокони. Но поскольку их западные техасские соплеменники продолжали совершать набеги, полагающие им в 1869 году выплаты были удержаны у них в счет покрытия убытков от набегов, тем самым, наказывая «хороших» индейцев, что, конечно же, делало их пребывание в резервации совершенно бессмысленным.
Хуже того, запретив использование войск на территории резервации, правительство создало своего рода убежище для отрядов команчей, совершающих набеги. Это, вероятно, было самым пагубным последствием мирной политики. Это означало, что ничто не мешает индейцам свободно приходить и уходить, а также использовать свою резервацию площадью в два миллиона акров в качестве базового лагеря для нападений на техасские поселения. Они могли избегать преследования кавалерии и даже сохранять у себя украденный скот, просто переправившись через Ред-Ривер. В итоге сам Татум, пацифист-квакер, убедился, что для того, чтобы команчи остались в резервации, придется применить силу.
Именно в этот нелогичный и явно неспокойный мир на отдаленном команчском фронтире, Маккензи прибыл в 1871 году. Граница по-прежнему сдвигалась в обратную сторону с запада, сводя на нет десятилетия прогресса. Округа к западу от форта Уэрт, вплоть до Уэйко и холмистой местности, продолжали пустеть. Мирная политика неизбежно должна была измениться, и орудием этих перемен стал Рэналд Слайделл Маккензи. После резни в Солт-Крик (которую по счастливой случайности избежал генерал Шерман) и суда над вождями кайова, устроившими ее, Маккензи написал Шерману письмо, в котором призывал к крупномасштабной военной кампании. «Кайова и команчи совершенно вышли из-под контроля и уже давно не подчиняются никому. . . . — писал он. — Мистер Татум понимает, в чем дело. . . . Он настаивает на том, чтобы кайова и команчи, вышедшие из-под контроля, были усмирены силой. С этим может справиться только армия. ... Не так уж важно, с кем мы разберемся в первую очередь — с теми, кто живет на равнинах, или с теми, кто в резервациях».14 Шерман согласился не только на проведение кампании, но и на то, чтобы армия получила свободу преследовать враждебных индейцев к северу от границы резервации. Официально ничего не изменилось, но это стало началом конца мирной политики.
И вот осенью того года Маккензи, ещё не совсем понимая, что ему делать с безразличным к происходящему полком, который он еще не успел переформировать, повел шестьсот человек и двадцать пять разведчиков-тонкава в каньон Бланко. Он совершил ряд досадных ошибок, и Куана со своими ночными налетчиками ловко увел у него из-под носа шестьдесят шесть лошадей, в том числе его собственного серого иноходца. Это столкновение заслуживает внимания, поскольку подобное поведение индейцев, вероятно, не имело прецедентов на равнинах. Индейцы обычно избегали столкновений с солдатами; почти все их сражения с регулярными войсками были оборонительными, в том числе с отрядами Феттермана в Вайоминге и Кастера на реке Уошито. Большое скопление солдат с длинными обозами служило для индейцев сигналом к тому, что нужно просто исчезнуть, что обычно не составляло труда. Именно поэтому так много американских солдат тратили столько времени на марши и разъезды в поисках индейцев, которых так и не находили. На протяжении многих лет главной задачей американской кавалерии на Западе был безрезультатный поиск индейцев. По меркам равнин, отряд Маккензи был огромным: это было самое крупное армейское подразделение, когда-либо отправленное на поиски индейцев.
И все же именно в лагерь этого крупного подразделения, вооруженного до зубов — все солдаты были вооружены револьверами Кольта и многозарядными карабинами Спенсера, с несколькими сотнями патронов на каждого, — Куана ворвался в ночь на 10 октября. Он и его люди не просто угнали лошадей с дальнего периметра. Они ворвались прямо в зону комфорта, едва не проехавшись по палатке Маккензи, при этом вопя, стреляя и звеня колокольчиками.15 Была ли это безрассудная храбрость молодости, которая подтолкнула его к этому поступку? Было ли это отчаяние? Инстинктивная защитная реакция на присутствие такого количества солдат в отдаленных районах Великих равнин, где пасутся бизоны, — как если бы человек закрылся от удара? В более поздних интервью Куана говорил, что его план состоял в том, чтобы заставить солдат перемещаться пешком.16 Если бы ему это удалось, для белых это могло обернуться катастрофой невиданных масштабов.
Они избежали этой катастрофы, быстро передвигаясь в темноте среди перепуганных лошадей и смертоносных колышков, и сумели вернуть себе большую часть скакунов. Но теперь на высоких отдаленных равнинах западного Техаса осталось шестьдесят шесть спешенных кавалеристов. В таких обстоятельствах с ними можно было сделать только одно: приказать им идти на восток, обратно в Кэмп-Сапплай. Униженный из-за неоднократных промахов своего командования, человек, которого прозвали Трехпалым Джеком, и его 4-й кавалерийский полк, разобрались в путанице из лошадей, повозок и кольев, и на рассвете 11 октября отправились на поиски атаковавших их команчей. Маккензи тогда еще не знал, что наткнулся не просто на деревню квахади, а на основную группу квахади, чей лагерь насчитывал несколько сотен палаток. Хотя главными вождями квахади считались Бык-Медведь и Дикий Конь, племенем в действительности управлял гораздо более молодой вождь Куана. Выдающаяся тактика, примененная им во время этого затяжного сражения, принадлежала только ему.17
Примечание (авторское).
Среди историков нет единого мнения на этот счет. Ведущий историк команчей, Эрнест Уоллес, как и Билл Нили, главный биограф Куаны, считали, что командование осуществлял Куана. Доказательства обратного в большей части в основаны на интервью, взятых много лет спустя, которые подробно описаны в книге Джо Эллы Пауэлл Эксли «Кровь на границе» и в которых вождь команчей Кохайя сообщил, что в то время лидером был Парра-о-кум (Медведь-Бык). Судя по всему, нет никаких разногласий по поводу того, что Куана возглавлял ночной рейд или нападение на Хейла и Картера.
Тем временем, Маккензи раздраженно щелкал обрубками пальцев — это уже стало его отличительной привычкой — и даже не подозревал, что ему предстоит головокружительная погоня, протяженностью сорок миль, вдоль кромки плато Льяно-Эстакадо. Подобного опыта еще не было ни у одной армии Запада.
День начался с очередной оплошности белых солдат, на этот раз гораздо более серьезной. Едва на востоке забрезжил рассвет, два отделения, искавшие в долине потерянное стадо, наткнулись на дюжину команчей, ведущих за собой столько же лошадей. Воодушевленные удачей, солдаты под командованием капитана Э. М. Хейла бросились вперед и быстро настигли индейцев, оказавшись на расстоянии пистолетного выстрела. Индейцы бросили животных и, похоже, решили сбежать, перебравшись через овраг и поднявшись на возвышенность за ним, где к вершине каньона примыкал холм. Солдаты, которых тоже было с дюжину и которые находились в трех милях от своего лагеря, последовали за ними. Поднимаясь на холм, они увидели в ясном утреннем свете, что индейцы, за которыми они гонятся, резко разворачиваются, чтобы атаковать их. А на возвышенности их поджидали гораздо более крупные силы. Хейл попался на тот же трюк, что и Феттермана с Эллиотом. Внезапно прерия «заполнилась индейцами, все они были верхом и скакали к нам с улюлюканьем и леденящими кровь криками, от которых у нас перехватило дыхание, — писал Картер. — Это было похоже на удар током. Казалось, все осознали смертельную опасность ситуации».18 С зубчатых стен каньона доносились жуткие пронзительные вопли женщин команчей, которые смотрели вниз на своих мужчин и подбадривали их.19
Впереди снова ехал двадцатитрехлетний Куана, в черной боевой раскраске, с ожерельем из медвежьих когтей на шее и двумя шестизарядными револьверами. Картер не мог отвести от него глаз, и, учитывая рост Куаны и его накачанные мышцы, у него не было причин сомневаться в его силе. Захлопнув ловушку, Куана приказал своим воинам обойти двенадцать человек с флангов и окружить их. Осажденные солдаты, понимая, что их ждет, спешились и медленно отступили к оврагу, стреляя на ходу. Внезапно семеро солдат во главе с Хейлом развернулись и побежали, бросив своих товарищей на растерзание индейцам. Индейцы взревели и бросились в атаку. Пятеро оставшихся солдат, один из которых был ранен в руку, продолжили отступать. Добравшись до края оврага, они дали несколько залпов, заставив индейцев отступить, а сами вновь сели на лошадей. Но когда они развернулись и направились к оврагу, лошадь, на которой ехал рядовой Синдер Грегг, пошатнулась.
Картер дал нам интересное и редкое описание пограничного сражения, которое развернулось в непосредственной близости от него. Увидев, что у Грегга возникли проблемы, Куана развернул лошадь и поскакал в его сторону, петляя, чтобы прикрыться Греггом и его спотыкающейся лошадью. Куана так умело управлял своим скакуном, что Картер и остальные не могли выстрелить в него, не задев Грегга. Когда Куана бросился в атаку, Грегг попытался выстрелить из карабина, но в панике не смог до конца нажать на рычаг, и патрон заклинило. Картер крикнул ему, чтобы он стрелял из шестизарядного револьвера, но было уже слишком поздно. Куана был уже рядом. Он выстрелил Греггу в голову с расстояния в несколько футов или дюймов. По традиции Куана должен был снять скальп с убитого. Но вместо этого он развернулся и вместе с остальными всадниками поскакал прочь, вверх по склону каньона. Удивленный Картер обернулся и понял, в чем дело. Скауты тонкава находились на гребне холма, а за ними поднималась огромная пыль от основной колонны Маккензи.
Хладнокровие Картера спасло его людей от почти неминуемой гибели. За свои действия в каньоне Бланко тем утром, он был награжден Медалью Почета Конгресса США. Он, несомненно, был очень храбрым человеком. Но у него было еще кое-что, что сыграло важную роль в исходе индейских войн: винтовки Спенсера. До Гражданской войны единственным многозарядным оружием, использовавшимся в армии США, были шестизарядные револьверы, представленные Сэмюэлем Кольтом в 1840-х годах. Но во время войны появились многозарядные винтовки, большинство из которых были карабинами Спенсера. Для своего времени они были настоящим технологическим чудом. Они стреляли патронами 52-го калибра из магазина на семь патронов, который можно было перезарядить за десятую часть времени, необходимого для перезарядки револьвера системы Кольта, и обеспечивали скорострельность до двадцати выстрелов в минуту. Они были точны на расстоянии до пятисот ярдов.
Во время битвы в каньоне Бланко у команчей не было ничего, что могло бы с ним сравниться.20
Их основное оружие — револьверы и луки — было эффективно только на близком расстоянии, как правило, менее 60 ярдов. Однозарядные мушкеты, которые у них имелись, были точны на дальних дистанциях, но их было так сложно заряжать — два выстрела в минуту с лошади считались хорошим показателем, — что их использовали в основном только для первого залпа. Картер отметил, что большинство их мушкетов были дульнозарядными.21
Разница была колоссальной. Полковник Ричард Додж отмечал огромный разрыв в огневой мощи между белыми и индейцами. Он считал, что конный индеец, вооруженный многозарядной винтовкой, «оружием, подходящим для его стиля ведения боя», являлся «лучшим прирожденным солдатом в мире».22 Но многозарядные винтовки у индейцев появились лишь в последние дни войн на равнинах. И даже в битве при Литтл-Бигхорн, пять лет спустя, большинство индейцев стреляли из луков.
Теперь, когда колонна Маккензи почти догнала авангард Куаны, погоня началась по-настоящему. Маккензи превосходил Куану численностью и имел огромное тактическое преимущество благодаря более совершенному оружию, о чем прекрасно знали индейцы, которые старательно избегали открытых столкновений с хорошо вооруженными солдатами. Кроме того, они защищали свою деревню, где оставались их женщины и дети. Поэтому они бежали.
Можно было бы подумать, что целое поселение, состоящее из нескольких сотен палаток, с большим количеством женщин, детей и стариков, с многотонными запасами снаряжения, провизии и припасов, а также с табуном из трех тысяч лошадей и мулов, неопределенным количеством крупного рогатого скота и собак, является легкой добычей. Деревня команчей не могла бы укрыться на открытой равнине. И не смогла бы двигаться так же быстро, как хорошо вооруженный и решительный отряд из почти шестисот человек. Все это кажется очевидным. Это был один из немногих случаев в истории, когда большое количество солдат преследовало большой лагерь на открытой местности, и исход погони казался предрешенным. Однако Куана преподал полковнику Маккензи наглядный урок одного из важнейших элементов ведения боевых действий на равнинах на протяжении веков — бегства.
Понимая, что они охотятся не только за воинами, но и за всем лагерем, люди Маккензи двинулись на северо-запад вдоль реки Клир-Форк, впадающей в Бразос, по пологой дуге к востоку от современного города Лаббок. Река протекала по каньону, который местами был узким, а местами расширялся в долинах, изрезанных оврагами и песчаными холмами, и окруженных высокими, часто неприступными утесами. То тут, то там солдаты видели небольшие стада бизонов, а в местах, где ручей разливался, образуя прекрасные чистые заводи, — огромные стаи уток и кроншнепов. Это была неизведанная местность, нетронутая цивилизацией. Время от времени они натыкались на заброшенные хижины из травы и веток, известные, как викиапы, которыми пользовались индейские пастухи.
Самые высокие обрывы на западной стороне каньона были частью массивного геологического образования в западном Техасе, известного, как Капрок, или «покрывающая порода». По сути, это длинный пласт горных пород, залегающий под Льяно-Эстакадо и выходящий на поверхность как раз в том месте, где высокие равнины сменяются более низкими холмистыми равнинами. Это образование заслуживает внимания, поскольку оно сыграло ключевую роль в маневрах индейцев, когда они уклонялись от преследования. С того места, где находились люди Маккензи, оно выглядело как огромный выступ, увенчанный скалистыми утесами. Оно возвышается на высоту от двухсот до тысячи футов над нижними равнинами. Термин «льяно-эстакадо» обычно переводится как «равнина, увенчанная скалами». Но это не то, что имел в виду Коронадо, когда давал ему название. Он имел в виду «равнину, увенчанную частоколом», то есть равнину, которая начинается (или заканчивается) крутым обрывом. Покрывающая порода тянется на несколько сотен миль.23
Солдаты неуклонно перемещались весь день в «тишине и полном одиночестве этой прекрасной долины, нарушаемой лишь топотом копыт наших лошадей».24 Они находились более чем в пятидесяти милях от своей базы, изолированные на самом краю известного мира, в одном из самых опасных мест на равнинах для белых людей. Поздним вечером они наткнулись на место деревни Куаны. Команчи ушли в большой спешке, таща за собой огромный груз, оставляя широкий след вверх по каньону. Теперь, будучи уверенными, что они идут по пятам за медленно движущимся племенем, колонна Маккензи погналась вперед, следуя за двадцатью пятью следопытами тонкава.
Эта уверенность длилась недолго. Вскоре тропа разделилась, а затем начала петлять, пересекаясь сама с собой во всех направлениях, так что скауты уже не могли понять, куда идти. После долгих споров с Маккензи и другими офицерами, скауты пришли к выводу, что Куана и его отряд на самом деле развернулись и пошли в обратном направлении. Разочарованные и огорченные тем, что команчи снова их перехитрили, солдаты 4-го полка были вынуждены повернуть назад и разбить лагерь на месте заброшенной деревни.25
На следующее утро тонкавам удалось снова выйти на след, но теперь широкие следы, оставленные сотнями палаточных шестов и тысячами голов скота, казалось, совершали невозможное, взбираясь на сотни футов вверх по почти отвесной стене каньона и по скалам из осадочных пород. Большое скопление людей и животных вело себя как небольшая группа всадников. И вот солдаты начали взбираться по очень крутому склону, преодолевая скальные выступы и овраги. На вершине они увидели то, что доводилось видеть относительно немногим белым людям: неестественно ровную поверхность высокогорной равнины, покрытую лишь невысокой бизоньей травой. «Насколько хватало глаз, — писал Картер, — не было видно ни одного предмета или живого существа». Перед нами простиралась бескрайняя равнина, которую по своим размерам можно было сравнить разве что с океаном».26
Льяно-Эстакадо.
Зрелище было невообразимым даже для людей, привыкших к равнинам. “Это кошмарная страна, - писал несколькими годами ранее железнодорожник Артур Фергюсон, - тишина, дикость и запустение в которой просто ужасают. Нигде не видно ни деревца. Тишина тоже совершенно ужасна сама по себе, не было видно ни единого признака присутствия человека, и казалось, что одиночество длится вечно”.27 Солдаты заметили кое-что еще: температура падала, начал усиливаться северный ветер. Они находились на высоте более 900 метров и все еще были в летней униформе. Накануне они грелись в лучах теплого солнца в уединенном каньоне. Теперь же их обдувал северный ветер, а короткая жесткая трава затрудняла выслеживание команчей.
Снова колонна остановилась, пока "тонки" (так на пограничном слэнге называли индейцев тонкава) пытались выяснить, куда делась деревня Куаны. Когда они, наконец, нашли тропу, то поняли, что, следуя вдоль края скалы, она снова уходит за обрыв и вниз в каньон. Испытывая опустошение и понимая, что их снова обманули, солдаты совершили опасный спуск, только чтобы обнаружить ту же самую запутанную сеть дико пересекающихся троп, некоторые из которых вели вверх по долине, некоторые вниз, а некоторые шли прямо по ней. Тонкавы снова рассредоточились. Теперь они обнаружили, что тропа снова ведет вверх и через крутые обрывы, на этот раз по другую сторону каньона. И снова солдаты поднимались по скалистым обрывам. Несмотря на весь свой гнев и разочарование, люди начали испытывать восхищение, граничащее с изумлением, от того, на что были способны команчи Куаны. Картер писал: "Это был необычайно хитрый трюк, даже для индейцев, исполненный, конечно же, для того, чтобы ослепить нас и выиграть время, чтобы переместить свои семьи как можно дальше от нас. Без наших индейских скаутов, которые могли бы превзойти команчей в их же исконной хитрости, мы,несомненно, сбились бы с пути и в отчаянии отказались бы от поставленной нам задачи".28
Вопрос в отношении того, выследили ли "тонки" команчей или же их снова и снова успешно обманывал командир, который точно знал, что делает, остается открытым.
Вернувшись на Льяно-Эстакадо, солдаты снова ощутили на себе всю ярость северного ветра. Под темнеющим небом холодный ветер пронизывал их тонкую форму. У многих не было ни курток, ни перчаток, а их база находилась в сотне миль. По мере продвижения вперед, они то и дело замечали силуэты беглецов на фоне горизонта. На самом деле те были ближе, чем они думали, и, словно в подтверждение этого, с флангов внезапно появились всадники команчи, пытавшиеся их отвлечь. Маккензи не поддался на уловку. Он повел свою колонну дальше, к деревне, жители которой в спешке и панике начали разбрасывать вокруг себя всякий хлам, в том числе жерди от палаток и бытовую утварь. Даже щенков, которых некоторые из людей Маккензи подобрали и положили поперек седел. Битва казалась неминуемой. "Тонки"раскрасили себя и обратились к своим духам, люди выстроились в колонны по четыре, вьючных мулов сгруппировали.
И тут, словно по команде, на них обрушились свинцовые тучи. Обычный северный ветер превратился в то, что в западном Техасе называют «синим северным ветром» — дождь и снег вперемешку, гонимые ветром со скоростью до 50 миль в час. Быстро темнело, и настал момент принятия решения: 4-й кавалерийский полк мог либо броситься в атаку навстречу надвигающейся буре, либо прекратить бой. Как ни странно, учитывая агрессивный характер Маккензи, он решил не нападать. Он поступил так вопреки советам своих офицеров. Оглядываясь назад, можно сказать, что он принял верное решение. Его люди были измотаны, лошади еле держались на ногах, и, в отличие от команчей, у него не было свежих скакунов. Солдаты спешились, и буря, которая нарастала в течение дня, разразилась во всю свою мощь. Штормовой ветер гнал ледяной дождь, который вскоре покрыл людей коркой льда. В такую ночь солдат и его лошадь могли запросто погибнуть. Начался град, и солдаты получили ушибы. Они завернулись во все, что смогли найти, и с трудом устроились как можно удобней в тех условиях. У самого Маккензи не было с собой пальто. Кто-то был так добр, что укутал его в буйволиную шкуру.
Тем временем, квахади не останавливались. Они шли на север до самого утра. Можно только догадываться, каково им было. На следующий день Маккензи предпринял вялую попытку последовать за ними, но вскоре сдался. Он гнался за ними больше сорока миль (от современного Кросбитона до Плейнвью). Его запасы подходили к концу. На следующий день, когда солдаты спускались обратно в каньон Бланко, они загнали в овраг двух заблудившихся команчей. По какой-то причине, возможно из-за раздражения, Маккензи настоял на том, чтобы руководить стычкой лично. В него попала зазубренная стрела, которая вошла в тело до кости, и ее пришлось вырезать. Стыдясь собственной импульсивности, он не упомянул в официальном отчете о ранении.29
Роберт Картер в своих мемуарах подытожил разочарование, которое он испытал в конце кампании, сказав: «С глубочайшим сожалением и горьким разочарованием я понял, что изгнание этого полукровки Куаны в резервацию форт Силл, чтобы он впоследствии стал «хорошим индейцем», не могло быть осуществлено тогда четвертым кавалерийским полком, а было отложено более чем на три года, причем с помощью сходящихся колонн, действовавших с четырех направлений».30
А пока Куана оставался на свободе, и Маккензи упустил великолепную возможность сломить самую жестокую группу команчей на их земле.
Примечания.
1. Charles M. Robinson III, Bad Hand: A Biography of General Ranald S. Mackenzie,
p. 10, citing Morris Schaff, Old West Point, pp. 42–43.
2. Evan S. Connell, Son of the Morning Star, p. 108.
3. Captain Joseph Dorst, “Ranald Slidell Mackenzie,” Twentieth Annual Reunion of the Association Graduates of the United States Military Academy at West Point, June 12, 1889, p. 7.
4. F. E. Green, ed., “Ranald S. Mackenzie’s Official Correspondence Relating to Texas, 1873–79,” Museum Journal 10 (1966): 13ff.
5. U. S. Grant, Personal Memoirs (New York: Charles A. Webster and Co., 1885), p. 541.
6. Ernest Wallace, Ranald S. Mackenzie on the Texas Frontier, p. 9.
7. Dorst, p. 7.
8. Connell, pp. 128–29.
9. W. S. Nye, Carbine and Lance, pp. 63ff.
10. Ibid., p. 67.
11. Ibid., p 69.
12. Jo Ella Powell Exley, Frontier Blood, p. 196, citing untitled Dickson manuscript, p. 37.
13. Tatum’s second annual report, August 12, 1870, 41st Congress, Third Session, House Ex. Doc. no. 1, vol. 1, 724–729, cited in Rupert N. Richardson, The Comanche Barrier to South Plains Settlement, p. 171.
14. Letter: Ranald S. Mackenzie to William T. Sherman, June 15, 1871.
15. Robert G. Carter, On the Border with Mackenzie, p. 167.
16. Charles H. Sommer, Quanah Parker, Last Chief of the Comanches, p. 43.
17. Среди историков нет единого мнения на этот счет. Ведущий историк команчей, Эрнест Уоллес, как и Билл Нили, главный биограф Куаны, считали, что командование осуществлял Куана. Доказательства обратного в большей части основаны на интервью, взятых много лет спустя, которые подробно описаны в книге Джо Эллы Пауэлл Эксли «Кровь на границе» и в которых вождь команчей Кохайя сообщил, что в то время лидером был Парра-о-кум (Бык-Медведь). Судя по всему, нет никаких разногласий по поводу того, что Куана возглавлял ночной рейд или нападение на Хейла и Картера.
18. Carter, On the Border with Mackenzie, p. 170.
19. Ibid., p. 173.
20. Ibid., p. 175. Картер отметил, что команчи были «плохо вооружены: у них были только дульнозарядные ружья и пистолеты, копья и луки».
21. Ibid.
22. Colonel Richard Dodge, Our Wild Indians, p. 489.
23. Handbook of Texas Online, Texas State Historical Society.
24. Carter, op. cit., p. 187.
25. Ibid., p. 187.
26. Ibid., p. 188.
27. Arthur Ferguson Journal, Utah State Historical Society; cited in Stephen E. Ambrose, Nothing Like It in the World: The Men who Built the Transcontinental Railroad, 1863–1869, p. 143.
28. Ibid., p. 189.
29. Wallace, Ranald S. Mackenzie, p. 54.
30. Carter, On the Border with Mackenzie, p. 194.