Убить иллюзию идеальной семьи можно за одну минуту. Достаточно просто засунуть руку в карман старой детской куртки.
А тогда, вечером, на кухне пахло корицей. Я возилась с яблочным пирогом — знаете, такой, бабушкин рецепт, с вечно подгорающим сладким краешком. За столом сидела шестилетняя Алиска. Болтала ногами в дурацких розовых колготках и малевала в альбоме кривого рыжего кота. Моя девочка. Да, не по крови, ну и плевать. Сердцу ведь не прикажешь, правда?
Мы с Пашкой семь лет бились головой о бетонную стену диагноза «бесплодие». ЭКО, какие-то бабки-шептуньи, платные клиники, конские дозы гормонов, от которых меня разносило как на дрожжах. Ноль. Шансов нет. Пашка тогда вел себя просто как мужик с большой буквы. Обнимал меня, ревущую на кушетке, и шептал: «Мариш, да фиг с ним. Поживем для себя. Ты у меня одна, мне никто больше не нужен».
Я на него буквально молилась. Терпела подколки свекрови, Зинаиды Андреевны, которая на каждом семейном застолье любила покачать головой: «Ой, Павлуша у меня святой. Другой бы давно бабу бросил, чтоб наследников нормальных родить. А этот терпит». Я глотала это вместе с чаем. Я ж «пустоцвет», я виноватая.
А год назад Паша приперся домой с серым лицом. Прямо в обуви плюхнулся на пуфик в коридоре.
— Мариш… Колька разбился. Брат мой троюродный, из Самары. И жена его Ленка. Насмерть.
Я ахнула.
— Господи… А дочка? У них же вроде Алиса была?
Паша трет лицо руками, глаза прячет:
— В детдом оформляют. Мариш… давай заберем девку? Родня всё-таки. Я по своим каналам всё быстро сделаю.
Я ж тогда от счастья чуть не задохнулась. Знак свыше! Шанс искупить свою «бракованность».
Адаптировалась мелкая быстро. Плакала, конечно, поначалу, звала Маму. Я уволилась из конторы, сидела с ней сутками напролет. И через четыре месяца она первый раз робко пискнула мне: «Мама». Я ревела так, что соседи чуть скорую не вызвали.
Странности были. Но мой ослепленный материнством мозг их тупо блокировал.
Во-первых, свекровь. Зинаида Андреевна чужих детей на дух не переносила, а тут вдруг начала таскать Алиске платья за бешеные деньги. Гладит ее по кудрям и приговаривает: «Наша порода, Смирновская!». Во-вторых, бумажная волокита. Паша всё юлил: «Юристы занимаются, опека на мне пока, не забивай голову». Ну я и не лезла. Зачем сомневаться в святом человеке?
А сегодня утром… Полезла я на антресоли убирать зимние вещи. Достала старую розовую куртяшку Алисы — ту самую, в которой он ее привез. Мелкая из нее выросла, я хотела отдать в благотворительный фонд.
Сунула руку в нагрудный карман проверить, не завалялось ли чего. Подкладка там разошлась. И пальцы наткнулись на что-то плотное. Вытаскиваю. Бумажка, сложенная вчетверо. Розовая, с гербовой печатью.
Свидетельство о рождении.
Думала, опека случайно засунула. Иду к окну, разворачиваю. Глазами пробегаю строчки… и пол уходит из-под ног. Гул в ушах такой, будто мне на голову надели ведро и ударили кувалдой.
Фамилия, имя, отчество: Власова Алиса Павловна.
Мать: Власова Елена Викторовна.
Отец: Смирнов Павел Иванович.
Мой муж. Мой бесплодный, всё прощающий муж. И дата рождения — ровно шесть лет назад. Как раз тогда, когда я валялась в больничке после очередной стимуляции, а он «пахал на двух работах».
Я сползла по обоям на пол. Пазл сошелся с хрустом ломающихся костей.
«Юристы». «Наша порода». Тетя Лена, которая умерла от рака, но была не женой брата, а его… многолетней любовницей.
Он притащил в дом своего ребенка от другой бабы! Заставил меня, жену, которую годами клевала его мать, воспитывать плод своей измены! Удобно, че. Бесплатная няня-дура, которая еще и пятки ему целует от благодарности.
Звякнул замок.
— Мариш, девчонки, я дома! — Пашкин голос. Веселый такой, сытый.
Как я встала с пола — в упор не помню. Во мне не было ни слез, ни женской истерики. Там вообще ничего человеческого не осталось, только какой-то слепой, первобытный психоз.
Выхожу в прихожую. Он у зеркала галстук стягивает.
— О, привет. А где мелкая? — тянется чмокнуть меня в щеку.
Я молча поднимаю руку. И впечатываю ему прямо в лицо этот розовый бланк.
Видели бы вы его рожу. Кадык запрыгал. Глаза стеклянными стали. Краска со щек сошла так резко, будто из него шприцем кровь откачали. Он попятился, наступил на собственный ботинок.
— Марин… это юристы напутали…
— ЗАТКНИСЬ! — рявкнула я так, что у самой связки заболели. — Пасть закрой свою лживую!
Я швырнула бумагу на коврик. Меня трясло крупной дрожью.
— Детдом?! Троюродный брат?! Ты, ублюдок, приволок в МОЮ квартиру свой приплод от любовницы! Пока я по клиникам от боли загибалась, ты с Леной кувыркался?! А мамаша твоя ржала надо мной, да?!
Он к двери жмется, руками машет.
— Марина, успокойся! Лена от рака померла! Куда мне дочь девать было?! Ты ж сама всё уши прожужжала, что ребенка хочешь! Я тебе шанс дал! Ты мне спасибо сказать должна!
Шанс. Он сказал «шанс».
В глазах потемнело. Я размахнулась и влупила ему пощечину. От души, со всего размаху. Он аж в вешалку отлетел, зонты на пол посыпались.
— Шанс?! Ты мою жизнь украл, тварь! Вытер об меня ноги!
Тут из кухни Алиска выглядывает. Глазенки по пять копеек, в руках альбом жмет.
— Мам, пап… вы ругаетесь? — пищит.
Смотрю на нее — и к горлу подкатывает физическая тошнота. Девочка не виновата, нет. Но я вдруг отчетливо, до боли увидела в ней ЕГО черты. Я поняла, что не смогу ее обнять. Никогда больше. Меня просто вывернет наизнанку.
— Я не мама тебе, — говорю. Голос как наждачка. Сухой и чужой. — Твоя мама умерла. А папа твой — гнида.
Поворачиваюсь к мужу. Он на полу сидит, красную щеку трет.
— Квартира моя, добрачная. У тебя ровно час. Собирай свои манатки, забирай девчонку и чтоб я вас больше не видела. Не свалишь — звоню в полицию и рассказываю, как ты опеку намахал, скрыв от них отцовство, лишь бы имущество со мной не делить при разводе.
Я не смотрела, как он суетливо кидает вещи в чемодан. Не слушала, как ревет ребенок в коридоре. Я закрылась в ванной, врубила воду на полную, села на холодный кафель и выла в махровое полотенце. До хрипа. Выдирала из себя эту любовь с корнем.
Они ушли через сорок минут.
Говорят, время лечит. Сказочки всё это. Время просто прижигает нервы.
Прошло два года. Недавно общие знакомые рассказали про Пашку. Живет у своей мамаши. Зинаида Андреевна быстро взвыла от «любимой внучки», когда поняла, что бесплатной рабыни в моем лице больше нет, и теперь с ребенком надо сидеть ей. Пашка начал жестко побухивать.
А я… Я ни о чем не жалею. Иногда правда — это скальпель. Режет больно, кровища хлещет. Но только если вырезать из своей жизни раковую опухоль, организм начинает дышать. Месяц назад я узнала, что беременна. Сама. Без всяких ЭКО. Оказалось, всё это время бесплодным было только мое окружение.