Представьте себе: Москва, метро «Авиамоторная», утро среды. Сара прилетела на прошлой неделе и уже второй день ходит за мной хвостом. Сегодня ей взбрело в голову научить меня финансовой грамотности. Сидим в забегаловке у дома, она тычет ложкой в творожную запеканку и говорит, что русские живут одним днём. Никаких накоплений, никаких инвестиций. Только и умеем, что хвастаться шапками из норки.
Я слушаю, пью компот. Спрашиваю, сколько у неё отложено. Сара называет сумму — около пятнадцати тысяч долларов. Копила десять лет. У неё есть отдельный счёт под названием «на случай апокалипсиса». Она серьёзно так говорит.
Потом добавляет: «А ваши пенсионеры вообще выживают на хлебе и воде. У нас в новостях показывали — старушка в Твери отапливает квартиру газовой плитой, потому что пенсии не хватает».
Я доедаю запеканку и предлагаю съездить в гости к одному своему знакомому.
Полковник в отставке и его «скромная» жизнь
Едем в подмосковные Мытищи. Сара вертит головой — чистые улицы, новые дома, вокруг парковки забиты машинами. Она ожидала увидеть бараки и грязь.
Заходим к дяде Коле. Ему семьдесят три, двадцать пять лет он прослужил в армии, потом ещё десять в госструктурах. Вышел на пенсию полковником. Живёт в трёхкомнатной квартире, которую получил от министерства обороны ещё в девяностые, потом приватизировал.
Сара садится на диван. Оглядывает комнату: новая кухонная гарнитура, плазма на стене, на журнальном столике лежит айпад. Дядя Коля приносит чай и конфеты «Птичье молоко» — коробку, какую в обычном магазине не купишь, это из военного торгпредства.
Сара осторожно спрашивает про пенсию. Дядя Коля называет цифру — восемьдесят семь тысяч рублей. Плюс ежемесячная доплата за звание — ещё двенадцать. Итого почти сто тысяч.
Она переводит в доллары. Больше тысячи. Молчит.
Потом спрашивает про медицину. Дядя Коля показывает зелёную книжечку — удостоверение ветерана боевых действий. В санаторий два раза в год почти бесплатно. Лекарства по рецепту — пятьдесят рублей вместо пяти тысяч. Зубопротезирование — вообще за счёт государства.
Сара смотрит на меня. Я пожимаю плечами.
Бабушка с двумя пенсиями и без ипотеки
Выходим от дяди Коли, идём во двор. Там бабушка Вера, восемьдесят лет, сидит на скамейке с планшетом — смотрит сериал. У неё две пенсии: по старости и как у вдовы участника ВОВ. В сумме — шестьдесят две тысячи. Квартира в Москве, своя, без ипотеки. Коммуналка с учётом льгот — три с половиной тысячи.
Сара не верит. Достаёт телефон, лезет в интернет. Я жду. Она находит официальные данные по средней пенсии в Москве — около двадцати пяти тысяч. Говорит: «А у тебя сплошные исключения».
Я объясняю: средняя — это с учётом всех, включая тех, кто работал дворником или жил в деревне. Но никто не мешал работать нормально. У нас пенсия считается от стажа и баллов. Кто честно трудился сорок лет на нормальной работе — получает достойно. Плюс накопления, плюс соцдоплаты до городского стандарта.
Сара спрашивает про «северян». Я веду её в гости к тёте Наде, которая живёт в соседнем подъезде. Тётя Надя тридцать лет отработала в Норильске, вернулась в Подмосковье. Пенсия — семьдесят четыре тысячи. Плюс она сдаёт свою старую квартиру в Норильске за смешные деньги — десять тысяч. Итого под восемьдесят.
Сара тихо говорит: «У моей мамы в Кливленде пенсия — тысяча двести долларов. Из них четыреста уходит на страховку. Она до сих пор работает кассиром в семьдесят лет».
Почему американцы сами себе создают проблемы
Едем обратно в Москву. В метро Сара молчит. Только разглядывает плакаты с объявлениями о доплатах пенсионерам. Потом спрашивает: «А как вы копите на чёрный день, если всё уходит на жизнь?»
Я показываю ей чек из «Пятёрочки» — недельный запас продуктов на одного человека обошёлся в три тысячи рублей. Говорю, что многие пенсионеры даже не тратят всю пенсию. Кладут остатки на вклад под проценты. В Сбере сейчас накопительные счета дают до шестнадцати годовых.
Сара хмыкает. У них в Америке проценты по сберегательным счетам — смешные, меньше инфляции. Она говорит, что русским просто везёт с государством. Я не спорю. Просто напоминаю, что у нас нефть своя, газ свой, хлеб свой. Мы не покупаем еду за границей за полцены пенсии.
Наши старики не стоят в очередях за скидками
Сара вспоминает, как перед поездкой читала статью про то, что русские пенсионеры выстраиваются в очереди за гречкой по акции. Я веду её в ближайший «Магнит». Показываю бабушек у полки с макаронами. Они не стоят в очереди. Они спокойно выбирают итальянскую лапшу за двести рублей пачка.
Потом захожу в аптеку. Показываю цены на жизненно важные лекарства — инсулин, таблетки от давления, сердечные. Всё по льготным рецептам — копейки. Сара не верит, просит показать рецепт тёти Зины. Я достаю из кармана — она носит с собой, потому что так привыкла. Сара читает: цена по рецепту — тридцать семь рублей. Без рецепта — тысяча двести.
Она спрашивает: «А если нет льготы?» Я отвечаю: «Тогда покупаешь дженерики. Они в пять раз дешевле оригиналов. Или едешь в поликлинику, берёшь направление и получаешь бесплатно».
Сара чешет нос. Её мать в Кливленде платит двести долларов в месяц только за таблетки.
Не сказка, но жить можно
К вечеру Сара устала спорить. Сидит на кухне, листает мои квитанции ЖКХ. Видит, что за двушку в хрущёвке я плачу шесть тысяч летом и девять зимой. Говорит: «У нас в Огайо за такой дом — тысячу двести баксов».
Я наливаю ей чай с брусничным вареньем. Говорю: «Ты приехала учить меня копить на чёрный день. А я тебе показываю людей, которые живут без чёрного дня. У них есть пенсия, квартира, здоровье и даже айпад. Кто-то получает тридцать тысяч, кто-то сто. Но голодными не сидят».
Сара смотрит в кружку. Молчит минуту. Потом тихо говорит: «Наверное, это я у себя дома боюсь завтрашнего дня. А у вас люди боятся меньше».
Я не отвечаю. Просто пододвигаю вазочку с вареньем.
А вы как думаете: если человек всю жизнь работал, отчислял взносы и не пил — он заслужил спокойную старость или должен до последнего трястись над каждой копейкой?