Капля сорвалась с балки и стукнула в эмалированный таз так звонко, что Нина вздрогнула и пролила чай на блюдце.
— Только не начинай, — сказал Виктор, даже не обернувшись. — Я всё вижу.
Он стоял у окна в старой рабочей куртке и дёргал молнию. Молния заела где-то на груди. Он выругался, дёрнул сильнее, потом ударил ладонью по подоконнику, будто виновата была не железка, а мартовский дождь за стеклом.
— Мастеров не вздумай звать. Я сам. В доме мужик есть.
Нина посмотрела на таз. Белый, новый, купленный летом под яблоки. Теперь в него капало с потолка. За окном серел мокрый сад, по веранде тянуло сыростью, а по углу потолка уже расползалась тонкая тёмная полоса.
— Виктор, там течёт не на улице. У нас течёт.
— И что? Высохнет — залезу. Там работы на два часа.
Нина знала эту интонацию наизусть. За ней обычно шли щеколда на калитке, замотанный изолентой сифон, кривая полка в сарае. Этот бодрый хозяйский тон почти всегда кончался тем, что она потом что-то подставляла, вытирала, дожидалась. Но всё равно стояла и зачем-то ждала, что сейчас будет иначе.
В тот день она не спорила. Только принесла из кухни вторую тряпку, вытерла мокрый подоконник, потом поставила под лестницей ещё один таз. Первые капли ударили в пластиковое дно так громко, что она невольно поморщилась. Тряпка быстро стала тяжёлой, холодной. Нина выжала её в раковину и долго смотрела, как с пальцев течёт мутная вода.
Через неделю дождь вернулся. Потом ещё один. В доме запахло не началом дачного сезона, а стылой осенней заброшенностью, мокрой древесной пылью и старыми газетами. Виктор ходил с рулеткой, поднимался на чердак, стучал там чем-то минут пять и спускался с лицом человека, у которого всё под контролем.
— Нюанс там, — бросал он через плечо. — Не лезь. Я разберусь.
Нюансом у него когда-то была щеколда на калитке. Нюансом — кран в ванной. Теперь нюанс появился у них над головой.
К концу апреля сырость въелась в мебель. Они приехали рано утром, и Виктор первым делом с грохотом вытащил из сарая лестницу, демонстративно прислонив её к стене на самом виду у соседского забора. Галина Петровна как раз вытряхивала половик.
— Ну что, полезешь? — крикнула она. — А то опять обещаниями крышу сушить будете?
Сказано было вроде бы весело, с обычной соседской усмешкой. Но Нина по голосу поняла: видит всё. И лестницу эту уже не в первый раз.
— Полезу, конечно, — громко ответил Виктор. — Не из тех, кто за ерунду деньги отдаёт.
Он забрался на третью перекладину, постоял, прищурившись, потом спустился и пошёл в сарай искать перчатки. Потом вспомнил, что нужна мастика. Потом закурил. Потом заявил, что без сухой погоды туда лезть — только хуже сделать.
На кухне дико засвистел чайник. Нина бросилась к плите, схватила ручку без прихватки, одёрнула пальцы, переставила чайник на край. Вода уже плескалась на раскалённую конфорку, по кухне пошёл едкий запах горелой накипи. Она стояла с чайником в руке и смотрела в окно. С крыши всё так же текло. На веранде Виктор, не торопясь, стряхивал пепел мимо пустой банки и рассказывал сырому саду, что без сухой погоды наверх лезть бессмысленно.
К обеду лестница уже лежала на траве. Виктор ел котлеты и рассказывал, как будет «всё перекрывать по уму», когда возьмёт выходной. Нина молча снимала с верёвки бельё. У пододеяльника один угол оказался влажным. Она потрогала ткань и сразу убрала руку, будто это была не вода, а что-то стыдное.
В мае грянул настоящий ливень. Они были в городе и ехали на дачу почти в темноте. Нина всю дорогу слушала, как дождь бьёт по лобовому, и стискивала в сумке ключи так, что потом на ладони остались вмятины.
Когда дверь открылась, в прихожей пахнуло сырой штукатуркой. На коврике стояло ведро, полное почти до краёв. По боку уже стекала тонкая струйка.
— Всё, Виктор, — сказала Нина и даже плащ не успела снять. — Всё. Я в понедельник звоню кровельщикам.
Он не закричал сразу. Сначала усмехнулся, как будто услышал глупость.
— Прекрасно. Чтобы весь посёлок знал, что Виктор сам крышу заделать не может? Может, ещё объявление на ворота повесим?
— Мне всё равно, кто что знает. У нас вода в доме.
— Тебе легко говорить. Не ты потом будешь слушать.
Нина вошла в спальню и остановилась. На кровати лежал клетчатый плед с мокрым тёмным углом. Под ним — альбом с фотографиями матери, который она зачем-то привезла на дачу прошлым летом. Обложка пошла волной. Нина села на край кровати и положила ладонь сверху, будто этим ещё можно было что-то удержать.
Снизу зазвонил телефон. Она не пошла.
После той поездки квартира словно сжалась. В узком коридоре приходилось неловко вжиматься в обои, уступая друг другу плечо. За ужином они спрашивали только про хлеб, про соль, про квитанции. Виктор подрабатывал на складе после сокращения, возвращался тяжёлый, потухший и нёс эту свою обиду так, будто ему все в доме были должны. Дачная сырость будто тянулась за ними и сюда: от мокрых курток в прихожей, от сушившихся носков на батарее, от его молчания.
В городской квартире молчать было труднее. Здесь сырость нельзя было списать на сезон. Они сидели за узким кухонным столом, стараясь не задевать друг друга локтями, и в этой утренней тишине всё звучало с преувеличенной резкостью. Слишком громко скреб по хлебу нож. Слишком резко шуршал фольгированный пакет с маслом. Слишком долго тянулась пауза, пока Виктор листал ленту в телефоне.
— Про мастеров даже не заикайся, — бросил он экрану. — Они сдерут с тебя в три шкуры.
— Ты даже цену не узнавал.
— И не буду. Это у тебя любимое — если беда, значит, надо кинуть в неё деньги.
Чайный пакетик выскользнул у неё из ложки и шлёпнулся обратно в кружку. Брызги попали на скатерть. Нина потянулась за салфеткой, Виктор сказал: «Осторожнее», — и весь разговор опять скатился в липкое, мелкое ничто. В пятно на столе. В её сжатый рот. В его привычное раздражение.
В тот же день она поехала на дачу одна. Виктор написал, что задержится в городе из-за переучёта. В спальне пахло сырой извёсткой. На подоконнике лежала серая крошка, а в углу, там, где раньше стоял эмалированный таз, теперь прижилась широкая пластиковая коробка из-под зимней обуви. Нина смотрела на неё и не могла вспомнить, в какие именно выходные сама принесла её из сарая.
От этого и подкосило.
Одно дело — подставить ведро на ночь. Другое — привычно устроить быт так, чтобы брызги меньше летели на обои.
Нина медленно села на кровать, не снимая куртки, достала телефон и открыла приложение банка. Экран завис на секунду, потом выдал цифры. Деньги были. Не огромные, не лишние. Отложенные понемногу, впритык, с той самой бухгалтерской скучностью, над которой Виктор раньше снисходительно подшучивал. Она смотрела на экран и вдруг поняла, что сейчас страшно не из-за суммы. Страшно было нажать дальше.
Под вечер пришла Галина Петровна с клубникой в пластиковом контейнере.
— Нин, только не обижайся, — сказала она с порога. — У вас там сверху уже не капает, а льёт. У племянника бригада крышу делала в прошлом году. Нормальные мужики. Если хочешь, телефон дам.
Нина взяла контейнер обеими руками, но в глаза соседке не посмотрела.
— Дай.
Телефон она записала. Но не позвонила. Сначала пошла мыть клубнику. Потом зачем-то перебрала ящик с ёлочными игрушками. Потом долго сушила феном угол старого альбома.
Через две недели ливень пришёл ночью. Нина проснулась от того, что ступня встала в холодное. Не сразу поняла, что происходит, только села в темноте и услышала: капает уже не в таз. Капает на пол.
Она босиком вышла на лестницу. Вода ползла вниз тонкой дорожкой, блестела в свете ночника. Большие часы внизу тикали так спокойно, будто ничего особенного. Виктор спал на диване перед телевизором, даже не выключив звук до конца.
— Вить, — сказала она и потрясла его за плечо. — Вить, вставай. У нас уже на лестницу идёт.
Он сел, растирая лицо ладонью.
— Ну чего ты... Утром посмотрю.
— Какое утро? Там уже по полу.
— Да не по полу. Ну не начинай ночью.
На кухне щёлкнул чайник, который она забыла выключить с вечера. Звук получился таким будничным, таким домашним, что Нина тяжело опустилась на мокрую ступеньку и закрыла лицо ладонями. Рядом стекала вода. Внизу Виктор что-то ещё говорил сонным, раздражённым голосом. Она даже не вслушивалась.
Утром она сняла мокрую наволочку, собрала полотенца, разложенные по полу, и увидела на комоде рамку с фотографией. Они с Виктором на этой же веранде, лет десять назад. Он молодой, весёлый, она в белой кофте, волосы собраны кое-как. Нина протёрла стекло на рамке рукавом, поставила её обратно и набрала номер, который дала соседка.
Бригаду прислал племянник Галины Петровны. Приехали трое. Роман, невысокий, сухой, с рулеткой на поясе, поднялся на чердак, посветил фонариком и через десять минут уже стоял с ней на веранде.
— Тут переделывать надо, — сказал он. — У трубы сделано плохо, и доска пошла. Латать можно, но ненадолго. Нормально — день работы.
Нина спросила цену. Потом зачем-то переспросила, рефлекторно готовясь защищаться от невидимого Виктора с его вечным «разводят». Но цена была не грабительская. Больно, да. Неприятно. Примерно столько, сколько они второй год не могли потратить на отпуск, потому что «сейчас не время».
— Делайте нормально, — сказала она.
Отгул она взяла заранее. Виктору написала коротко: «Сегодня приезжают кровельщики. Оплачу сама». Две серые галочки сразу стали синими. Ответа не было.
Когда мужчины поднялись на крышу, по улице словно пошёл ток. Хлопали калитки. Медленно проехал велосипедист. Галина Петровна дважды выходила за водой, хотя второй раз лейка у неё была пустая. Нина сварила кофе наспех и только со второго глотка поняла, что фильтр так и не вставила. Напиток вышел густой, горький. Она всё равно пила, стоя на веранде, и слушала звуки сверху: шаги, короткие реплики, стук молотка. Эти звуки почему-то успокаивали сильнее слов.
К обеду Роман спустился и показал ей два мокрых куска дерева и ржавый лист у трубы.
— Вот здесь давно шло.
Нина кивнула. Дерево было чёрным, трухлявым, и пахло так же, как в их прихожей всю эту весну.
К вечеру крыша была готова. Новая тёмная полоса черепицы ещё блестела после шланга. Роман положил на стол папку с бумагами, коротко объяснил про гарантию и попросил проверить фамилию в акте. Нина расписалась, перевела остаток и ещё секунду держала телефон в руке. Экран уже погас, а она всё смотрела на своё тёмное отражение. Было тихо. Так тихо, что ей на мгновение стало не легче, а жутко. Как будто после этого платежа назад уже ничего не отыграть. Ни крышу, ни слова, ни их привычный порядок.
Виктор приехал почти в шесть. Машину поставил так резко, что гравий хрустнул на всю улицу. Рабочие как раз спускали последний инструмент. У соседей опять хлопнули калитки.
— Это что такое? — крикнул он ещё от ворот.
Нина стояла на веранде у стола. На блюдце подсох ломтик лимона. Рядом лежали смета, чек и акт. Она не ответила сразу. Только посмотрела на него поверх чашки.
— Крышу сделали, — сказала она.
Он вошёл быстро, почти не глядя на бумаги.
— Я сам вижу, что сделали. Ты меня перед соседями выставила. Я что теперь, посмешище тут?
— Виктор...
— Нет, подожди. Я тебе что сказал? Я сказал — сам. Надо было вот это устроить? Чтобы все смотрели?
Нина молча подвинула к нему листы.
— Тут сумма. И гарантия.
— Ты мне ещё бумаги свои суй. Конечно. У тебя деньги есть, тебе проще людей нанять, чем мужа подождать.
Она взяла чашку и сделала глоток. На язык опять попала кофейная гуща. Нина поморщилась, машинально стёрла что-то с губы тыльной стороной ладони и поставила чашку обратно.
— Я просто не хотела больше ставить по дому тазы, Вить, — сказала она. — Всё.
Он усмехнулся коротко, зло.
— Ну да. А я, значит, только мешаю.
— Ты не мешал. Ты тянул.
Это было сказано почти устало, без нажима. От этого Виктор словно сбился. Он хотел ответить сразу, по привычке, но не нашёлся.
— Могла до выходных подождать, — пробормотал он наконец. — Хоть до выходных.
— Я до чего только не дождалась, — сказала Нина и потёрла лоб. — До мокрого пледа. До коробки вместо таза. До ночи, когда по лестнице пошло. Хватит.
На столе зажужжал телефон. «Светлана, бухгалтерия». Нина машинально нажала сброс, и экран погас. За забором грохнула пустая лейка, где-то дальше по улице лениво залаяла собака. В наступившей тишине между ними остались лежать только бумаги и остывать горький кофе.
Виктор сел. Тут же встал. Потом опять сел, уже медленнее.
— Значит, теперь так будет? — спросил он, не глядя на неё. — Без меня решать?
Нина посмотрела в окно, на край яблони, который качал вечерний ветер.
— Если опять потечёт — да, — сказала она. — Ждать больше не буду.
Он открыл рот, будто хотел огрызнуться, сказать что-то про характер, про деньги, про её вечную спешку. Но вместо этого дёрнул молнию на куртке. Та опять не поддалась. Он дёрнул ещё раз, коротко, зло, потом отвернулся.
— Понятно.
Роман к тому времени уже уехал. Галина Петровна тоже исчезла за своим забором. На веранде стало совсем тихо.
Нина подвинула акт ещё ближе.
— Возьми бумаги, чтобы потом не искать.
Он забрал их, не споря. Сложил пополам, потом развернул обратно, чтобы не помять.
— И что теперь? — спросил он.
Хороший вопрос. Нина ещё утром не смогла бы на него ответить. И сейчас не смогла.
— Не знаю, — сказала она честно. — Но как раньше уже не будет.
Вечером она застелила сухую постель в спальне. Виктор ночевал внизу, на диване. Не назло. Просто сказал: «Я телевизор досмотрю», — и не поднялся. Она не звала. Лежала в тишине и слушала, как за открытым окном шуршит поздний ветер в яблоне.
Без капель. Без тазов. Без обещаний до утра.
Иногда починить крышу своими руками и за свои деньги — это единственный способ вернуть себе свою жизнь. Если эта история вам отозвалась, дайте знать лайком. Подписывайтесь на канал: здесь мы говорим о сложных жизненных выборах без прикрас.