Начатое в 1979 и опубликованное в 1983 году «Кладбище домашних животных» Стивен Кинг называл самой страшной из написанных им книг. Утверждение на первый взгляд выглядит странно — то же «Оно» изобилует гораздо более шокирующими и кровавыми сценами, чем меньшее по объёму, достаточно камерное «Кладбище». Фишка в личном восприятии автора: эта книга о самом Кинге и его семье.
Не будем углубляться в подробности создания романа. Скажем лишь, что писать его начал 32-летний отец троих детей. Дочке Наоми было девять, старшему сыну Джозефу семь, а младшему Оуэну не исполнилось и трёх — тот возраст, когда дети активно познают окружающий мир и ещё не понимают, что такое опасность. Рядом с домом в городке Орринтоне, где на тот момент жила семья писателя, проходило шоссе, по которому постоянно носились грузовики. Неподалёку было небольшое импровизированное кладбище для животных. Однажды Оуэн, играя, побежал к шоссе. Родители успели его перехватить, но пережитый ужас, а позже гибель под колёсами автомобиля кота Кингов Смаки заставили писателя взяться за перо. В результате появился роман о самом страшном, что может случиться в нашей жизни — утрате близких.
Ознакомиться с этой берущей за душу историей наши читателя смогли в 1993 году, когда издательство «Кэдмэн» опубликовало перевод Вадима Эрлихмана, 28-летнего выпускника московского историко-архивного института, много сделавшего для «проникновения» на постсоветское пространство творчества уже на тот момент популярнейшего во всем мире американца. Перевод изобиловал неточностями и фактическими ошибками (в частности, сбитого автомобилем во время пробежки Виктора Паскоу зачем-то превратили в мотоциклиста, Джад не был на микмакском могильнике двенадцать лет ДО визита туда с Луисом Кридом, а не С двенадцати, как у Эрлихмана, тем более что там же старик упоминает, что всего побывал на индейской пирамиде пять-шесть раз). О чудесном превращении Sneakers-ов (кроссовки) в Snickers-ы (шоколадные батончики) с иронией писал в своей книге про Стивена Кинга сам Эрлихман. Начало 90-х вышло для «Кладбища» на редкость "урожайным": с разной степенью успешности его пытались «довести до ума» опубликовавшие свои переводы А.Тишинин («Кладбище домашних любимцев»), И.Багров («Кошачье кладбище») и М. Грибанова. И вот эпоху спустя, в 2016 году публике был представлен итоговый вариант за авторством мэтра кинговских переводов Татьяны Покидаевой (первые тома «Тёмной башни», «Роза Марена», «Нужные вещи», «Бессоница», «Игра Джералда» и большое количество рассказов). Многострадальный роман на этот раз вышел под заглавием «КлаТбище домашних жЫвотных».
Примечательно, что издательство АСТ ранее в той же серии опубликовало перевод «Кэдмэна». Оформителю даже не пришлось особо париться с темой обложки: на обеих книгах красуются кладбищенские памятники и усатый Черч (кот Уинстон Черчилль). Кроме необычного названия (отсылка к детским ошибкам на надгробиях над могилами захороненных питомцев) перевод Покидаевой привлекает к себе внимание ценителей творчества Кинга как наиболее подробный и соответствующий оригиналу. Буква романа выдержана полностью. А вот как насчёт духа?
Первое, что бросается в глаза при сравнении (я читал по главе сначала перевода Эрлихмана, потом Покидаевой, а потом ту же главу на языке оригинала на сайте «Литека.ру») — особенности построения предложений. Эрлихмановский Кинг говорит большей частью короткими, рубленными фразами. У Покидаевой текст, как и в оригинале, изобилует сложными построениями и оборотами, с щедрыми кинговскими вкраплениями названий полузабытых рок-групп и бытовых предметов и продуктов, окружавших жителей американской глубинки начала 80-х (включая скрытую рекламу авиакомпании «Дельта»). Подобная дотошность делает Татьяне Юрьевне честь, но подчас доставляет читающему неудобства, откровенно отвлекая, отчего чтение напоминает порой прогулку по Духовой топи - главное не смотреть под ноги. Хотя это мелкая придирка по сравнению с «кэдмэновским» переводом, некоторые словосочетания которого вгоняют в ступор с первой строки, вроде «инспекционной комиссии» (конечно же кадровой, как у Покидаевой). Сказывается катастрофическая разница в опыте двух переводчиков на момент работы над кинговским романом. Хотя, справедливости ради стоит отметить, что некоторые моменты Эрлихман, не мудрствуя лукаво, переводил «в лоб», и получалось даже лучше, чем при попытках Покидаевой натянуть сову на глобус и передать смысл в русской литературной обработке. Наблюдать за тем, как переводчики сражались с фразами типа «sprouting like corn» (дословно «растёшь как кукуруза») или «It bite your ass» (это про смерть, она пинает твой зад), довольно занятно. Перевод Покидаевой несравнимо профессиональнее и точнее. Но...
Как писал в биографии Стивена Кинга Вадим Эрлихман по поводу другого известного переводчика Кинга Виктора Вебера: «в сносках, а порой и в тексте проглядывает его снисходительное отношение к кинговским страхам - да ладно, всё он выдумывает!» Справедливо: за Кинга Вебер взялся уже перешагнув 60-летний рубеж, и, как говорится в известном меме: «наших пенсионеров такой херней не напугать». Так и при чтении «КлаТбища» не оставляет ощущение отсутствия личных авторских эмоций, невовлечённости в повествование. Для Покидаевой, пусть и сто раз собаку съевшей на том же Кинге и, вне сомнения, прекрасно знакомой с предыдущими переводами, эмоции Луиса Крида, потерявшего маленького сына, попросту недоступны. 32-летний Кинг ПРЕДСТАВЛЯЛ себе, как он выкапывает из земли тело маленького Оуэна (описание разрытия могилы, наверное, самый тяжёлый эпизод романа), переводивший «Кладбище» в 1993 году находящийся примерно в том же возрасте Эрлихман, не знакомый до этого с текстом, пропускал через себя эмоции писателя. Отсюда так сильно и трагично переданное ощущения горя и чувства беспомощности, когда ты, как мужчина, ДОЛЖЕН что-нибудь сделать, но НЕ МОЖЕШЬ сделать ничего (о присутствующей в повествовании мистике я умолчу — она в данном случае не важна абсолютно). В переводе 2016 года этих эмоций нет ни на грош, даже когда фокус повествования смещается с Луиса Крида на его жену Рейчел. Какого-либо душевного отклика сильнейшие страницы текста Кинга в новом переводе просто не вызывают.
Здесь мы подходим к вопросу человеческого восприятия жизненных ситуаций в разном возрасте. Известно, то что юнцу кажется страшным и трагичным, для умудрённого жизнью старика зачастую просто фиолетово (смотрите выше цитату Эрлихмана относительно переводов Вебера). Поэтому идеальный перевод — это перевод, выполненный человеком того же возраста, что и автор на момент написания книги, вдобавок, с плюс-минус схожим прошлым (или, как сейчас модно говорить, «бэкграундом»). И в идеале, того же пола, что и автор. Воображаю, как бы хихикали мамочки, читая МУЖСКОЙ перевод описания ощущений женщины, впервые кормящей грудью младенца. В концов концов переводчики - это те же актёры. Вы будете выпускать на сцену в роли 35-летнего мужчины разменявшую шестой десяток женщину? Текст Эрлихмана разгромно проигрывает тексту Покидаевой «по очкам», но не стоит забывать, что это схватка горячего, малоопытного Давида с позёвывающим матёрым профессионалом Голиафом. Который, к тому же, прекрасно знает все «приёмчики» Давида и потому спокоен как удав: поединок-перевод для него всего лишь привычная работа.
Впрочем, подобная эмоциональная отстранённость в чём-то даже хороша. Если для Эрлихмана в начале 90-х жизнь американцев среднего класса была натуральным репортажем с другой планеты, то для переводившей тот же текст двадцать лет спустя Покидаевой многие реалии Америки начала 80-х привычны и понятны. Оплата товаров и услуг картами, купонами, погоня за скидками, общество потребления во всей красе. Включая в себя тотальную закредитованность населения (уже на второй странице книги при взгляде на свой новый дом главному герою стало «страшно. На самом деле его охватил ужас. На выплату по закладной уйдёт двенадцать лет жизни»). Знакомо, правда? Маленькое дополнение, доктор Крид: двенадцать лет жизни у вас уйдут только при условии, если вас не вышвырнут с работы, если ваша жена и дети не заболеют, если вы не решитесь завести третьего ребёнка. Тогда вы будете платить за этот милый дом дольше... намного дольше... Может быть, платить будут даже ваши дети, если не справитесь вы, доктор Крид. Долги при капитализме переходят к детям, а выплаты за кредиты платят поколениями.
Видите, хоть одно из обещаний, которыми нас кормили плясавшие на трупе Советского Союза политики, сбылось: «у нас будет как в Америке». У нас и стало как в Америке, только как в Америке 80-х-90-х: дешёвые (азиатские) товары, но дорогой ручной труд, поток наркотиков, проблемы с миграцией, регулярное насилие и «шутинги» в школах и ВУЗах, ренессанс клерикализма и религиозного фанатизма. We re all living in Amerika, как пел немец Тилль Линдеманн из «Rammstein». Сoca-Cola, sometimes w.. Стоп, это уже не в тему...
Итожим. Бесспорно, Покидаева взялась за тяжёлую задачу. Перевести заново книгу, уже и без того многократно переведённую, да ещё так, чтобы новая версия перебила достоинства предыдущих — дело крайне трудноосуществимое. Татьяна Юрьевна, вне сомнений, на данный момент одна из самых авторитетных и опытных переводчиков России, и, как и Вебер, свою работу делает качественно и профессионально. Но её перевод «Pet Sematаry» (кладбище по-английски «semetery”), как в оригинале называется роман, в отличие от творения Эрлихмана — как кот Черч после кастрации: вялый, сонный и превентивно мёртвый. Вот кстати! Нет ли где-нибудь кладбища для переведённых «без огонька» книг? Не стоит ли закопать там творение Покидаевой? Интересно, что из этого выйдет?
Приятного чтения!
Картина к книге: Уильям Трост Ричардс. "Старое кладбище в Ньюпорте"
P.S. Кстати, сравнивать две экранизации романа: первую, 1989 года, и снятый по принципу "лишь-бы-в-итоге-не-как-в-оригинале" ремейк 2019-го, не менее интересно, чем сравнивать разные варианты перевода исходного текста. Экранизации Кинга 80-х в наше время смотрятся очень наивно, скорее не страшно, а смешно. Но в чём их не упрекнешь - так это в том, что ты чего-то не разглядел. Помните, как оживший Гейдж ловко подрезает из-под кровати Джаду Крендаллу ахиллово сухожилие спёртым у спящего папаши скальпелем? Видно всё до малейших деталей: вот Гейдж, вот скальпель, вот перерезанное сухожилие, вот вопящий Джад - благообразный гладко выбритый американский пенсионер.
"Очень мило!" - как сказал бы персонаж Владимира Семёновича Высоцкого из "Служили два товарища". Всё культурно, цивильно, чинно и благородно. В экранизации 2019 года же Крендалл напоминает одичавшего, заросшего по самые уши бородищей бомжа, всё вокруг мрачно, снято в полутонах, ни хрена толком не разглядеть, и, разумеется, найдена лучшая чем у автора концовка (которая, по сути, мало чем принципиально отличается от оригинала). Нет, ребята, всё не так, пользуясь словами того же Владимира Семёновича...