Понедельник. Разговоры о важном. Школьники сидят сонные, чуть не уткнулись носами в парты, ни малейшего интереса в глазах днём с фонариком не найдёшь. Еле живой проектор со второй попытки включается и являет нам тему урока: «65 лет триумфа. Ко дню космонавтики».
Я тяжело вздохнула: как же не хочется смотреть вправо и видеть сейчас своего соседа по парте и по совместительству друга. Но всё равно чувствую, как минуту назад сонный Паша напрягается. Поддерживающе кладу руку ему на плечо, встречаюсь с его тёмно-синими глазами и кидаю сочувственный взгляд. Паша, совершенно побледневший настолько, что его мелкие веснушки стали особенно видны на лице, кивает, мол, всё хорошо, но его трясёт. Я лучше всех понимаю, каково ему сейчас.
Образовательное видео вещает на весь класс через громыхающие динамики о первом полёте в космос, о достижениях в этой области, о космодромах, действующих и нет. Паша знает всё это наизусть и мог бы рассказать об этом гораздо больше. Разбуди его ночью и спроси, сколько рассветов в сутки встречают космонавты на МКС, — он без запинки ответит. В детстве Паша кого угодно мог замучить своими фактами про космос, он говорил о нём постоянно с лихорадочным блеском в глазах. С самой началки мой друг серьёзно вознамерился полететь в космос.
В видео попутно говорили, какие предметы надо знать, чтобы стать космонавтом. Об этом Паша тоже знал и с пятого класса погрузился в информатику и даже в физику, которую мы в школе ещё не начали проходить.
Учителя были восхищены таким подходом к своему будущему и ставили в пример. На это он всегда смущался. Я никогда не сомневалась в его успехе. Даже родители начинали верить. Однако у Паши была проблема с физкультурой. Физрук серьёзно его муштровал, после того как мой друг обратился с просьбой подготовить его на базовом уровне и не давать поблажек.
Бег давался Паше сложно, кажется, с самого детства. Даже если это была небольшая дистанция, у него появлялась одышка. Он изводил себя каждый день, чтобы натренироваться. Паша недолюбливал своё хилое и слабое тело, которое встало на пути к его мечте, но никогда не доходил до крайностей в плане оскорблений и ненависти к своей физической форме, ведь помнил, что космонавт должен быть полностью здоров не только физически, но и психически. По той же причине редко позволял себе разваливаться и ныть по пустякам. Мой друг перестраивался под свою мечту, и я каждый день видела, как он старается.
Но это вызывало не только восхищение, но и глухую боль где-то в душе. Каждый раз, когда после подъёма на высокую лестницу он не мог отдышаться и прикладывал свою руку к сердцу, каждый раз, когда замедлял шаг, прислушиваясь к себе, и каждый раз, когда я видела этот взгляд внутрь себя, полный отчаяния и лёгкой паники, я чувствовала за него тревогу, и хотелось обнять его и расспросить обо всём, что он пытался утаить даже от себя. Но каждый раз Паша расплывался в своей солнечной улыбке и продолжал шагать рядом со мной, говоря что-нибудь в духе: «Ань, а ты знала, что у космонавтов есть ритуал, следуя которому перед запуском они должны помочиться на заднее правое колесо автобуса, который везёт их к стартовой площадке?»
И боль в груди таяла, подобно мороженому на солнце. И забывалась мертвенная бледность, пару минут назад выделившая на лице веснушки, и частенько синюшные пальцы (Паша убеждал, что из-за холода). Естественно, к врачу он не шёл из-за страха найти какую-то серьёзную болезнь, которая навсегда закроет ему дверь в космос. Конечно, симптомы сами по себе не могли пропасть, да и глупо было убеждать себя в том, что болезни не существует, надеясь, что она исчезнет сама собой.
Оборвалась его мечта пару лет назад, когда он сдавал норматив по бегу на десять кругов. Почувствовав привычное переутомление и одышку на шестом, Паша лишь ускорился. Перед глазами потемнело, и он потерял сознание, упав как подкошенный прямо на пол спортивного зала. Девчонки завизжали, кто-то кинулся бежать к нему, кто-то — наоборот. Я сама чуть в обморок не свалилась от паники. Физрук оперативно проверил его состояние и вызвал скорую.
Дальше я помню в ужасающих подробностях каждый проклятый день, потому что Паша перестал улыбаться.
Из его комнаты пропали все эти железные конструкторы-ракеты, плакаты с космической тематикой. Остались голые стены с серыми обоями.
Каждый день на протяжении полутора лет я приходила к нему домой и вытаскивала из кровати, из-за чего я успела сблизиться с его мамой, которая оказалась довольно милой и тревожной женщиной. Казалось, что врождённый порок сердца Паши сказался на ней больше, чем на нём самом. Евгения Анатольевна теперь каждое утро старалась заставить сына улыбаться разными мелочами. Она готовила вафли, часто обнимала его, улыбалась сама через силу. Паша подыгрывал и улыбался, если у него хватало на это сил.
До школы мы шли вместе медленным-медленным шагом и в школе ходили вместе. Я не могла оставить его, пока он становился тенью, ускользающей в тишине. Я боялась, что однажды не смогу его оттуда вытащить. Его глаза, словно два потухших жерла вулкана, ничего не выражали, инициатива разговоров перешла ко мне, от друга доносились чаще всего еле слышные «угу». Обсуждение космоса и всего, что с ним связано, стало табу. Мало того, что это влекло ухудшение депрессивного состояния Паши, так ещё и вызывало боли в сердце. А это была ещё одна крайность, которая меня пугала. Мой друг словно шёл по тонкому канату между пропастью депрессии и пропастью возможности инфаркта, а моя роль в этом пути была непонятна. Потому что понимать Пашу с каждым днём становилось всё труднее.
Я не знаю, на кого я злилась больше: на болезнь, на судьбу или на самого Пашу, который зачем-то так втюрился в космос.
Однако уже полгода он неспешно, но верно начал выбираться из мрака. Потому что Паша наконец перестал сливать деньги матери на сеансы с психологом, на которых он до этого просто молчал, теперь начал разговаривать, и это давало плоды. Друг стал иногда робко улыбаться, наверстал учёбу, снова смотрел мне в глаза, мог болтать, почти как прежде. Не о космосе. Никогда о космосе!
И сегодня такая напасть, как обухом по голове. Паша зажмурился, и я поняла, что у него кружится голова. Не медля ни секунды, я подскочила с места и, быстро предупредив учительницу, вытащила друга из кабинета. Он был бледен как смерть, и я помогла ему принять таблетку. Минут через десять приступ купировался.
Мы сидели в тишине и не собирались возвращаться в класс, где продолжали вещать про всякие виды космических спутников. Паша пялился в пол школьного коридора, и я испугалась того, что он опять может провалиться в мрак, поэтому по-детски схватила его за руку.
Друг повернулся ко мне лицом и, прокашлявшись, произнёс:
— Спасибо...
Я вздохнула и покачала головой. Паша выглядел уставшим, но к лицу уже возвращались краски.
— Тебе надо на свежий воздух... Только медленно вставай! Не надо мне тут это...
— Я в порядке.
— Ты безнадёжен.
В этот момент из класса вышла классная — встревоженное бледное худое лицо с глазами, полными паники. Ну, тут любой учитель испугался бы, учитывая, что о диагнозе своего ученика она знала.
— Паша, как самочувствие? — спросила она, чуть взяв себя в руки.
— Всё нормально, Ольга Геннадьевна, — слабо улыбнувшись, произнёс он.
— Может, вызвать скорую? Или хотя бы в медкабинет?
Мы дружно покачали головой. Толку от медкабинета было никакого, они могли только угля дать, и то если температура имеется.
— Л-ладно, я тогда вернусь к классу, а вы тут до звонка посидите. Но, Паша, я всё-таки настаиваю на том, чтобы ты пошёл домой и отдохнул сегодня.
С этими словами она скрылась за дверью. Мы молчали снова, но эта тишина не была тяжёлой и пропитанной запахом отчаяния, она была уютной и комфортной, как тёплое одеяло или свежий воздух.
— Всё будет хорошо, — твёрдо сказала я.
— Несомненно, — Паша улыбнулся уже чуть ярче, а я сжала его руку. Я не дам ему уйти.
