- Лен, ты чё? - спросила я и сразу поняла - сейчас взорвусь.
Тридцать лет прошло. А я помню всё до секунды. Тот день, тот запах жвачки, ту кассету. И ту обиду, которая стала стеной между нами. Мы были лучшими подругами с первого класса. Сидели за одной партой, менялись фантиками, вместе бегали на переменах. Лена была красивая - высокая, чёлка до глаз, кожаная куртка, которую папа привёз из Турции. Я - худенькая, в джинсовом жилете с нашивками, косички. Но нас это не делило. Мы были как сёстры. Пока не случилось то лето. Лето девяносто шестого. Лето, которое я не могу забыть.
***
- Дай пожвакать, - Лена протянула руку.
Мы сидели на лавочке у подъезда. Июль. Жара. У меня во рту была жвачка Love is. Розовая пластинка в серебряной обёртке. С вкладышем - два голубка целуются на фоне заката.
- Не могу, - сказала я. - Она уже старая. Безвкусная.
- Ну дай хоть вкладыш посмотреть.
Я достала из кармана джинсов маленькую коробочку. Там лежала моя коллекция вкладышей Love is. Два голубка, потом собачка, потом сердечко, потом ещё голубки, потом девочка с зонтиком. Я собирала их долго. Меняла на фантики, на наклейки, на календарики. Один раз даже отдала за вкладыш новую ручку - ту, с четырьмя цветами.
- Красивые, - Лена взяла коробочку, перебирала вкладыши тонкими пальцами с обкусанными ногтями. - А у меня только три.
- Я знаю.
- Дай этот, - она ткнула в голубков. - Ну Кать, ну пожалуйста. Я тебе потом отдам.
Я помню, как внутри всё сжалось. Потому что Лена всегда так говорила. «Я тебе потом отдам». А потом не отдавала. Фломастеры не отдала. Книжку про Пеппи Длинныйчулок не вернула. Маленького пингвина из киндер-сюрприза - тоже. Лена сказала: «Поиграю и отдам». Не отдала.
- Не могу, - я забрала коробочку.
Лена обиделась. Надула губы. Отвернулась. Я видела её напряжённую спину, как она сжимает кулаки.
- Чё ты жадничаешь, - бросила она.
- Я не жадничаю. Просто это моё.
- А я с тобой своим делюсь! Помнишь, как я дала тебе куртку померить? А мамины духи давала понюхать?
- Духи - это не жвачка, - сказала я.
Лена встала. Взяла свой рюкзак. Пошла к подъезду.
- Лен, не дуйся, - крикнула я.
Она не обернулась.
Я осталась одна на лавочке. В руках - коробочка с вкладышами. И странное чувство - вроде и права, а вроде и виновата. Потому что Лена - лучшая подруга. А я ей не дала жвачку.
Вечером я сидела на кухне. Мать жарила картошку.
- Ты чего такая кислая? - спросила она.
- Ленка обиделась.
- Из-за чего?
- Жвачку не дала.
Мать засмеялась.
- Детский сад. Помиритесь завтра.
Я кивнула. Но внутри уже что-то щемило. Потому что Лена умела обижаться надолго. В прошлом году она не разговаривала со мной три дня из-за того, что я не дала списать контрольную. А потом я пришла к ней с шоколадкой - той, «Алёнкой», - и мы помирились. Сейчас у меня не было шоколадки. И не было денег. Я всё потратила на жвачку.
***
На следующий день Лена позвонила сама.
- Кать, выходи, - сказала она. - Я на лавочке.
Я обрадовалась. Надела джинсы, футболку, выбежала во двор. Лена сидела, болтала ногами. Улыбалась.
- Мир? - спросила я.
- Мир, - она протянула руку. - Только дай пожвакать. Ну хоть одну. У тебя же целая пачка?
- Откуда ты знаешь?
- Ты сама говорила.
Это была ложь. У меня не было пачки. У меня были две пластинки - та, которую я уже жевала, и одна запасная. Я берегла её для особого случая. Но Лена смотрела так, что я не смогла отказать.
- Ладно, - я полезла в карман. - Держи.
Лена взяла пластинку. Развернула. Сунула в рот.
- Вкусная, - сказала она. - А вкладыш можно?
- Вкладыш мой.
- Жадина, - она смяла обёртку и бросила на землю. - Пойдём в киоск, ещё купим?
- У меня денег нет.
- А у меня есть. Мать дала на мороженое.
Мы пошли к киоску у остановки. Лена купила две жвачки - себе и мне. Я обрадовалась. Думала - вот, отдаёт долг. Хорошо, что мы помирились. Вечером мы сидели у меня дома. Смотрели «Ералаш». Смеялись. Мать дала нам печенье и компот. Лена осталась ночевать.
Утром я проснулась первая. Лена ещё спала. Я пошла на кухню пить чай. Вернулась - и увидела. Моя коробочка с вкладышами была открыта. Я помню, как сердце упало. Как я подошла к столу. Как перебирала вкладыши - один, второй, третий. Не хватало одного. Того, с голубками. Который Лена просила вчера.
- Лена, - я тронула её за плечо. - Ты взяла мой вкладыш?
Она открыла глаза. Сонные, непонимающие.
- Чё?
- Вкладыш. Голубки. Где он?
- Я не брала, - она села на кровати. - Ты сама, наверное, потеряла.
- Я не теряла. Я вчера вечером смотрела. Все были на месте.
- А я не брала, - Лена отвернулась. - Чего ты ко мне привязалась?
Я стояла и смотрела на неё. На её спину в майке. На то, как она напряжена. Я знала - она врёт. Чувствовала кожей. Но доказательств не было.
- Покажи карманы, - сказала я.
- Что?!
- Покажи карманы джинсов.
- Ты с ума сошла, - Лена вскочила. - Я к тебе в гости пришла, а ты меня обыскиваешь?
- Если ты не брала - чего боишься?
- Я не боюсь. Просто это унизительно.
Она выбежала из комнаты. Я - за ней. На кухне мать мыла посуду.
- Что случилось? - спросила она.
- Ленка украла мой вкладыш.
- Не крала я! - Лена чуть не плакала. - Она сама его потеряла, а на меня валит.
Мать посмотрела на меня. Потом на Лену.
- Девочки, не ссорьтесь из-за фантика.
- Это не фантик! - закричала я.
- Успокойся, - сказала мать. - Лена, ты вкладыш брала?
- Нет, - Лена смотрела прямо. - Не брала.
И я поверила. Потому что очень хотела верить. Потому что без неё - кем я буду? Одна во дворе. Никто не позовёт гулять. Никто не даст списать. Никто не расскажет, что показывали вчера по «Дважды два».
- Ладно, - сказала я. - Прости.
Лена кивнула. Мы обнялись. Но внутри у меня всё равно скребло кошки.
А через час, когда Лена пошла в туалет, я заглянула в её рюкзак. Там, в боковом кармашке, лежал вкладыш. Голубки. Я узнала бы его из тысячи - на уголке был маленький залом. Я сделала его случайно, когда доставала жвачку.
Я взяла вкладыш. Положила обратно в коробочку. А когда Лена вернулась, сказала:
- Я нашла его. Под кроватью.
Лена обрадовалась.
- Ну вот, а ты на меня думала.
Я не ответила.
***
Через неделю Лена пришла ко мне с кассетой.
- Смотри, что у меня есть, - она достала из пакета аудиокассету. - «Руки вверх». Запись с концерта.
У меня перехватило дыхание. «Руки вверх» - это было всё. Их слушали все. В школе, во дворе, в машинах. «Крошка моя», «Малыш», «Ты меня не ищи». Я мечтала о такой кассете. Но они стоили бешеные деньги, каких у меня никогда не было.
- Дай послушать, - я протянула руку.
- Не могу, - Лена спрятала кассету за спину. - Ты же мне жвачку не дала.
- Я дала!
- Одну. А я хотела две.
Это было глупо. По-детски глупо. Но я понимала - она мстит. За тот раз. За вкладыш. За всё.
- Лен, ну пожалуйста, - я сложила руки. - Я тебе что хочешь сделаю.
- А что ты можешь?
- Ну, домашку по математике писать. Месяц.
Лена задумалась.
- Два месяца.
- Хорошо, - сказала я. - Два.
Она отдала кассету. Я бегом побежала к магнитофону. Вставила. Нажала «play». И из динамиков зазвучало: «Крошка моя, я по тебе скучаю...» Я слушала и улыбалась. Это был лучший день в том лете.
- Только верни завтра, - сказала Лена. - Это не моя. Это Маринкина, из параллельного класса. Она дала на один день.
- Верну, - кивнула я.
Я слушала кассету весь вечер. Перематывала, ставила на паузу, учила слова. Потом легла спать - магнитофон поставила на запись, чтобы переписать песни на чистую кассету. Уснула под музыку.
Утром я проснулась от тишины.
Встала. Подошла к магнитофону. Кассета была перемотана до конца. Я нажала «play» - тишина. Пустая лента. Я перемотала назад. Снова «play» - тишина.
Я не поняла сначала. Подумала - разрядились батарейки. Поменяла. Тишина.
И тогда меня осенило. Магнитофон стоял на запись. Всю ночь. И записал тишину. Стёр песни. Кассета была чистая.
Я помню этот момент. Как пол ушёл из-под ног. Как я стояла посреди комнаты и смотрела на пустую кассету. Чужая вещь. Которую я обещала вернуть.
Я побежала к Лене. Она жила в соседнем подъезде. Позвонила. Вышла заспанная.
- Ты чё?
- Кассета, - я протянула её. - Она... Она пустая.
- Как пустая?
- Магнитофон стоял на запись. Я уснула. Всё стёрлось.
Лена взяла кассету. Покрутила. Посмотрела на меня. И вдруг засмеялась.
- Ну ты дура, - сказала она. - Совсем дура.
- Что мне делать? Маринка убьёт.
- Не убьёт, - Лена пожала плечами. - Скажешь, что потеряла.
- Но это нечестно.
- А что честного? - Лена смотрела на меня сверху вниз. - Сама виновата.
Я стояла и не знала, что сказать. Внутри всё кипело. Я ждала - может, она скажет: «Ладно, не переживай, я с Маринкой поговорю». Или: «Давай купим новую». Но Лена молчала.
- Лен, это чужая вещь. Я не могу просто так.
- А что ты хочешь? - она скрестила руки. - Денег у тебя нет. Купить новую - тем более. Только врать.
- Я не хочу врать.
- Тогда скажи правду. Что ты идиотка и не умеешь пользоваться магнитофоном.
Я развернулась и ушла. В тот день я не пошла в школу. Сидела дома и плакала. Мать спросила, что случилось. Я не сказала. Просто врать я тоже не умела.
***
Маринка узнала всё сама. Через неделю. Она подошла ко мне на перемене.
- Ты кассету мою угробила, - сказала она. Громко. Чтобы все слышали.
- Я не специально, - прошептала я.
- А какая разница? - Маринка была старше. У неё были серьги в ушах и накрашенные ногти. - Лена сказала, ты специально стёрла. Завидуешь, что у меня есть, а у тебя нет.
Я посмотрела на Лену. Она стояла в сторонке. Отвернулась.
- Лена, - позвала я. - Ты что, правда так сказала?
- А что мне было говорить? - Лена не смотрела на меня. - Что ты дура? Я и сказала.
Класс засмеялся. Я стояла посреди коридора. Красная, как рак. Глаза щипало. Но я не плакала. Не при них.
- Значит, так, - сказала я. - Ты мне не подруга.
- Ну и пожалуйста, - Лена пожала плечами. - Мне такие подруги не нужны, которые чужие вещи портят.
- Я не специально!
- Ага, конечно.
Я развернулась и пошла. Не оглядываясь. Слышала, как они смеются у меня за спиной. Как Маринка говорит: «Смотри, как поплыла». А я шла и думала - это конец. Дружбе конец. Всему конец.
Вечером я выбросила коробочку с вкладышами. Всё. Хватит.
***
Я сидела в «Шоколаднице» и ждала.
Лена должна была прийти. Я нашла её в «Одноклассниках». Я написала: «Привет. Как дела?» Она ответила через три дня: «Нормально. А у тебя?» Я предложила встретиться. Она согласилась.
Я не знала, зачем я это сделала. Тридцать лет прошло. Тридцать лет я помнила ту кассету. Тот вкладыш. Те слёзы в коридоре. У меня была своя жизнь - муж, двое детей, работа в крупной компании. Я была успешной. У меня были деньги, машина, квартира в центре. И всё равно я помнила. Тридцать лет - это много. Но обида не проходила.
Лена вошла. Я не узнала её. Седая, уставшая, в дешёвом пуховике. Кожа серая. Глаза потухшие.
- Катя, - она улыбнулась. - Ты не изменилась.
- Ты тоже, - соврала я.
Мы сели. Заказали кофе. Лена - самый дешёвый, американо. Я - латте с сиропом.
- Ну, рассказывай, - сказала я. - Как жизнь?
- Да никак, - она помешивала кофе. - Развелась два года назад. Дочь взрослая, живёт отдельно. Работаю в магазине - кассиром.
- Тяжело?
- Нормально, - она пожала плечами. - А у тебя?
- Всё хорошо, - я улыбнулась. - Муж, дети, работа.
- Я видела, ты в «Инстаграме» фотки выкладываешь. Красиво живёшь.
Я не отвечала. Смотрела на неё и думала - как же так? Она была красивее. У неё была кожаная куртка из Турции. У неё были деньги на жвачку. А теперь - я. А теперь - она.
- Лен, - сказала я. - Помнишь ту кассету?
Она подняла глаза.
- Какую?
- «Руки вверх». Маринкину. Тридцать лет назад.
- А, - Лена отвела взгляд. - Помню.
- Ты тогда сказала всем, что я специально стёрла.
- Глупо было, - Лена вздохнула. - Молодые были.
- И вкладыш ты взяла. Тот, с голубками.
- Какой вкладыш? - она сделала удивлённое лицо. Но я видела - помнит. Всё помнит.
- Love is. Голубки целуются. Ты положила его в рюкзак. А потом сказала, что не брала.
Лена молчала.
- Зачем ты врёшь? - спросила я. - Сейчас-то. Через тридцать лет.
Она поставила чашку. Посмотрела на меня.
- А ты зачем встречу назначила? Чтобы меня в прошлом ткнуть? Чтобы показать, какая ты успешная, а какая я?
- Нет, - сказала я. - Я хотела извиниться.
- За что?
- За то, что не дала тебе ту жвачку. Может, если бы дала - ничего бы не случилось.
Лена засмеялась. Нервно, зло.
- Кать, ты серьёзно? Жвачка? Тридцать лет прошло, а ты о жвачке?
- Я о дружбе, - сказала я. - О том, что мы могли быть сёстрами. А стали никем.
- Это ты стала никем, - Лена встала. - Я живу нормально. И без тебя прожила.
Она взяла сумку. Пошла к выходу. Я смотрела ей вслед. И вдруг поняла - я не чувствую ничего. Ни обиды. Ни боли. Ни жалости. Пустота. Тридцать лет я носила эту обиду. А оказалось - не за что.
Прошёл месяц.
Лена не звонила. Я не звонила. Иногда я заходила на её страницу в «Одноклассниках». Она ставила «классы» чужим фотографиям. Картинкам с котиками. Цитатам про любовь.
Я думала - может, написать? Может, попробовать ещё раз? Но потом вспоминала ту кассету. Тот вкладыш. Те слёзы. И понимала - не хочу.
Вчера я заказала на Авито кассету «Руки вверх». Оригинал. Запись с концерта 1996 года. Положила её на полку. Иногда достаю, смотрю. Не включаю. Просто смотрю.
А вкладыш Love is я нашла недавно. В старом альбоме с фотографиями. Тот самый - голубки целуются. Я думала, выбросила. А нет. Сохранила.
И теперь я смотрю на него и думаю - может зря я так? Тридцать лет помнить обиду из-за жвачки и кассеты - это много или мало?