58-летняя Вера Павловна Голубева осталась без мужа лет десять назад. Хоть и была она уже не слишком молода, но выглядела моложе своих лет – подтянутая, стройная, с ухоженными волосами, уложенными в красивую причёску. На работе, в музее Серебряного века, её боялись и уважали. Боялись – потому что язык у Веры Павловны был острый, как бритва. Уважали – потому что она знала своё дело лучше всех.
Вера Павловна была из тех людей, которые всегда знают, как правильно. Как правильно одеваться, как правильно разговаривать, как правильно жить, как правильно воспитывать детей, с кем дружить, за кого замуж выходить, какие книги читать, какую музыку слушать, что есть на завтрак, обед и ужин. Всё у неё было разложено по полочкам. И если кто-то жил не по этим правилам, Вера Павловна такого человека презирала.
Дома у неё тоже как в музее. Квартира на улице Чехова, три комнаты, высокие потолки, лепнина на стенах. Паркет натёрт до зеркального блеска – Вера Павловна сама натирала его каждую субботу специальной мастикой, которую заказывала из Москвы обязательно, как будто бы в другом месте нельзя купить хорошие средства для паркета. Но, такая уж она была.
А книг дома… тьма!. В основном в кожаных переплётах – Пушкин, Толстой, Достоевский, Блок, Ахматова, Мандельштам. Первые издания, коллекционные. Вера Павловна собирала их всю жизнь и никому не давала трогать. Даже Кате, родной дочери.
А на отдельной этажерке, за стеклом, с подсветкой, стояла гордость Веры Павловны – коллекция фарфоровых статуэток. Там были барышни в кринолинах, гусары на конях, пастушки с овечками, собачки, кошечки, уточки. Каждая статуэтка имела свою историю. Вот эта, с кувшином, – кузнецовский фарфор, дореволюционный, бабушка получила в приданое. А эта, мальчик с дудочкой, – мейсен, середина девятнадцатого века, Вера Павловна выменяла её у одной коллекционерши на редкое издание Блока. И не пожалела ни разу.
По воскресеньям Вера Павловна доставала из серванта чашки с золотым ободком и пила чай… да не просто так, а целую церемонию устраивала. Когда Павел Ильич, муж Веры Павловны, был жив, он очень злился на всякие церемонии жены. Хоть и был профессором, интеллигентным человеком, но чай по воскресеньям из фарфора считал глупостью и мещанством. Он вообще любил крепкий чай с лимоном из кружки эмалированной.
Павел Ильич, профессор, доктор наук, умер десять лет назад от инфаркта. А дочь Катя уже выросла и жила своей жизнью. И жизнь эта Веру Павловну совершенно не устраивала.
Катя, Катерина Павловна, была девушкой доброй, мягкой, неконфликтной. Внешне она пошла в мать – те же высокие скулы, те же серые глаза, тот же тонкий нос с горбинкой. Но характером Катя удалась в отца – спокойная, уступчивая, не любила скандалов. Она закончила филологический факультет, как мать и хотела было заняться наукой, но диссертацию писать не стала. Вместо этого устроилась в маленькое издательство, которое выпускало детские книжки – раскраски, азбуки, сказки с картинками. Вера Павловна считала это унижением.
– Ты могла бы преподавать в университете, – говорила она дочери. – Ты могла бы писать научные статьи, защитить кандидатскую, стать профессором, как отец. А ты… ты картинки раскрашиваешь для малышей. Стыд и позор.
– Мама, я люблю свою работу, – терпеливо отвечала Катя. – Ничего я не раскрашиваю. Я редактор. И потом, дети – это наше будущее. Если они с детства будут читать хорошие книги, они вырастут умными.
– Добрыми они вырастут, если их правильно воспитывать, а не если они будут смотреть на зайцев в раскрасках, – отрезала Вера Павловна.
Катя вздохнула и перевела разговор на другую тему. Она давно научилась не спорить с матерью – всё равно бесполезно. Вера Павловна была из тех людей, которые свою точку зрения считают единственно верной, а все остальные – заблуждениями или глупостью.
Но главная беда случилась, когда Катя привела в дом Андрея.
Андрей появился в жизни Кати случайно – как ураган. Они встретились в книжном магазине, куда Катя зашла за новым романом Улицкой. Андрей в этом магазине чинил кондиционер – он работал сварщиком-монтажником в компании, которая обслуживала торговые центры.
Увидев Катю, Андрей потерял дар речи на целых десять секунд. Потом подошёл и спросил:
– Извините, а что вы читаете?
Она показала книгу.
– Я, если честно, больше техническую литературу читаю, – признался Андрей. – Но это, наверное, тоже интересно.
Катя улыбнулась. В его голосе не было ни капли притворства – он действительно не знал, кто такая Улицкая, но искренне считал, что это, наверное, интересно.
– Вы сварщик? – спросила она, кивнув на его робу.
– Да, – он засмущался. – Это не очень… ну, в общем, работа как работа.
– По-моему, это здорово – уметь делать что-то руками, – сказала Катя. – Мой папа не умел даже гвоздь забить. Всё время маму просил.
– А вы? – спросил Андрей. – Вы кем работаете?
– Редактором в издательстве. Детские книжки, журналы, комиксы...
– Это же замечательно! – воскликнул он. – Дети любят книжки. Я сам в детстве всё время просил маму почитать. Особенно про динозавров.
– О, у нас есть отличная книга про динозавров, – оживилась Катя. – С окошками и движущимися элементами. Дети в восторге.
Они разговорились. Андрей забыл про время, Катя забыла про книгу. Они стояли посреди магазина и болтали как старые знакомые. Андрей рассказывал, как они с отцом каждое лето ходили в лес за грибами, как отец учил его различать съедобные и несъедобные и даже детскую книгу о грибах подарил, как они заблудились однажды и три часа блуждали, но вышли по компасу.
Катя слушала, и ей казалось, что она знает этого парня уже сто лет. В нём не было ничего напускного, ничего фальшивого. Он говорил просто, без пафоса, и от этого становилось тепло на душе.
Наконец Андрей спохватился:
– Ой, мне пора. Смена заканчивается. А можно… можно ваш номер телефона? Не подумайте ничего такого, просто… ну, может, сходим куда-нибудь. Поговорим. Про динозавров.
Катя засмеялась и продиктовала номер.
Так началась их любовь.
Первые три месяца Катя скрывала свои отношения с Андреем от матери. Она понимала: если Вера Павловна узнает, что её дочь встречается со сварщиком, то поднимется такой скандал, что небо покажется с овчинку. Поэтому Катя врала – говорила, что задерживается на работе, что идёт к подруге, что устала и хочет побыть одна. А сама ехала к Андрею в его съёмную коморку.
Андрей жил скромно: комнатушка на первом этаже старой хрущёвки, обои в цветочек, продавленный диван, кухня два на два. Но он умудрялся создавать уют: повесил на стену репродукцию Шишкина, поставил на подоконник несколько кактусов в горшках, прибил полку для книг, которую сколотил сам из досок. Катя, когда приходила к нему, чувствовала себя не в гостях, а дома. С Андреем было легко и спокойно. Он никогда не критиковал её, не делал замечаний, не учил жить. Он просто был рядом – молчаливый, надёжный, как большой пёс, который всегда радуется, когда хозяин возвращается.
Но однажды тайное стало явным. Вера Павловна застала Катю за отправкой смс с нежными словами и устроила допрос. Катя призналась. И тогда началось такое, что соседи выбегали на лестничную клетку послушать.
– Ты встречаешься со сварщиком? – закричала Вера Павловна,так сильно, что Катя вздрогнула. – С простым рабочим? Без образования? Без квартиры? Без машины? Ты с ума сошла, Катя! О, Господи, за что мне это все! Вырастила дочь-дуру на свою голову.
– Мама, он хороший человек, – чуть не заплакала Катя.
– Хороший? – Вера Павловна истерически засмеялась. – Да ты посмотри на него! Он же необразованный болван! Все, что он смог осилить – ПТУ в райцентре! Ты, дочь профессора, внучка дворянки, хочешь связать свою жизнь с кем? С бы..лом, неучем?
– Он не такой. Не говори так, мама, – тихо сказала Катя. – Он добрый, заботливый, надёжный. И он меня любит.
– Какая любовь? Любовь пройдёт, – закатила глаза Вера Павловна. – А нищета останется. Ты будешь жить в его комнатушке с облезлыми обоями, рожать детей, считать копейки, ходить в секонд-хенде. Ты этого хочешь?
– Если с ним – да! Мне все равно, главное, чтобы вместе, – сказала Катя.
Вот тогда-то Вера Павловна и ударила дочь впервые. Не сильно – пощёчину. И тут же сама испугалась своего поступка. Но извиняться не стала.
– Ты меня не уважаешь, – сказала она. – Ты меня не слышишь. Делай что хочешь. Но жить вы будете не у меня.
И она выставила Катю из дома.
Свадьбу Катя и Андрей сыграли через полгода. Скромную – в загсе, без белого платья, без лимузина, без ресторана. Были только Катина подружка Настя, Андреев друг Колян и Вера Павловна. Вера Павловна пришла, потому что «нельзя ударить в грязь лицом перед соседями». Сидела она на деревянной скамейке в зале загса, сложив руки на груди, и ни разу не улыбнулась. Когда Андрей подошёл к ней после регистрации, чтобы поздороваться, она произнесла ледяным голосом:
– Молодой человек, я вас не поздравляю и не желаю долгих лет совместной жизни. Я просто присутствую. И больше всего хочу, чтобы вы поскорее развелись. Надеюсь, что когда вы опомнитесь, вы отпустите мою дочь.
Андрей побледнел, но ничего не сказал. Он взял Катю за руку и увёл.
– Не обращай внимания, – шепнула Катя. – Она отойдёт. У мамы такой характер Говорит, не думая, а потом жалеет о сказанном.
Но Вера Павловна не отошла. Напротив, она затаила обиду и решила сделать всё, чтобы этот брак распался как можно скорее.
Первым делом она конечно же, заявила, что молодожёны не будут жить в её квартире.
– Я не собираюсь терпеть под своей крышей человека, который, прости господи, чинит краны и пахнет соляркой, – сказала она. – Вы взрослые люди, снимайте себе жильё. Я помогу с первым взносом на аренду и оплату риелтору – но только один раз. Дальше рассчитывайте только на себя.
Она дала ровно столько, чтобы хватило на первый и последний месяц аренды самой дешёвой однушки в спальном районе, на другом конце города. Вера Павловна сказала, что это и есть ее подарок на свадьбу. Мысленно она подумала, что дочери хватит этих двух месяцев, чтобы разочароваться в жизни с простолюдином и она сама вернется домой, бросит Андрея.
Квартира оказалась кошмарной: старый фонд, обои в таком состоянии, что срочно нужно менять, линолеум кое-где вздулся, розетка на кухне искрит, унитаз течёт, окна выходят на оживлённую трассу, так что спать можно было только, когда окна плотно закрыты..
– Ничего, – сказал Андрей, когда они впервые переступили порог. – Мы всё починим. Я же сварщик, не зря учился. Если что, ребята помогут. Ты знаешь какие у меня друзья? Все умеют! Мастера отличные и вообще, мы друг за друга горой!
Андрей в первый же день починил унитаз, поменял некоторые из розеток, укрепил дверь, повесил новую люстру. Катя накупила на рынке недорогие шторы, постелила ковёр, купленный недорого в маркетплейсе, на пол, поставила на подоконник вазоны с цветами. И жильё заиграло новыми красками.
Но Вера Павловна, когда приехала на первую инспекцию, только покачала головой.
– Боже мой, – сказала она, обводя взглядом комнату. – Катя, ну как ты здесь живёшь? Это же конура! Посмотри на эти обои! Посмотри на этот плинтус! И это твой муж… это он так «обустроил» жизнь своей красавице-жене? Да уж, дворец! Запомни, этот твой колхозник, большего тебе никогда в жизни не предложит! Это его максимум!
– Мама, мы сделали всё, что могли, – ответила Катя. – Постепенно устроимся получше. Но знаешь… мне и так очень нравится, – улыбнулась счастливая молодая жена. Ей, и правда, безумно нравилось чувствовать себя хозяйкой, пусть даже и в этом крохотной квартире.
– Всё, что могли? – Вера Павловна поджала губы. – Если бы он мог больше, вы жили бы в нормальных условиях. А не в этой… даже не знаю, как назвать. Твой папа никогда бы не позволил себе предложить мне нечто подобное.
Андрей стоял в дверях кухни, молчал и сжимал кулаки. Он привык к оскорблениям на работе – начальник тоже любил покрикивать, – но от тёщи они были особенно обидными. Потому что он чувствовал: она права в одном – он не может дать Кате того, что она заслуживает. Дорогой квартиры, машины, отдыха на море. Но он мог дать ей любовь, заботу и надёжность. И, как выяснилось позже, этого оказалось достаточно.
*****
С тех пор, как молодые люди поженились, Вера Павловна установила железное правило: каждое воскресенье, ровно в двенадцать часов дня, она приезжала к дочери и зятю. С корзиной фруктов и пакетом продуктов. На первый взгляд – забота, но на самом деле – контроль и откровенная травля.
Каждое воскресенье Андрей просыпался с мыслью: «Сегодня опять будет тещина война». Он старался помочь Кате убраться в квартире, починить то, что могло не понравиться тёще, купить что-нибудь вкусное к чаю. Но Вера Павловна всегда находила, к чему придраться.
– Андрей, – говорила она, заходя в прихожую и снимая пальто, – почему у вас в коридоре пахнет жареным луком? Это же ужас. Проветривать надо, а не забивать запах освежителем.
– Мы проветрили, Вера Павловна, – отвечал Андрей.
– Проветрили? А почему тогда окно закрыто? Видите, я же права, – теща демонстративно открывала форточку в старой раме. Форточка, конечно же, заедала и она снова ругала зятя.
Затем Вера Павловна проходила на кухню, садилась на табурет и начинала инспекцию.
– Смеситель течёт, – говорила она, покрутив кран. – Я же говорила в прошлое воскресенье. Неужели нельзя починить?
– Я починил, – возражал Андрей. – Он больше не течёт.
– Как это не течёт? А это что? – Вера Павловна подставляла палец под струю. – Кап-кап-кап. Слышите? Кап. Кап. Настоящий мужчина сделал бы так, чтобы ни одной капли.
Андрей вздыхал, лез под мойку и начинал перебирать прокладки, хотя из крана ничего не капало, но разве теща успокоится? Катя стояла в стороне и кусала губы, чтобы не заплакать. Она все чаще задумывалась о том, чтобы вообще не пускать мать в квартиру, но ей как-то жаль было несчастную, одинокую маму.
– Мама, перестань, – просила она. – Андрей же старается.
– Старается? – Вера Павловна поднимала брови. – Милая, тот, кто старается, у того все получается. А у твоего мужа не получается ничего. Ни кран починить, ни денег заработать, ни квартиру нормальную снять. Он вообще что-то умеет?
– Он умеет меня любить, – тихо сказала Катя.
– Любить? – Вера Павловна усмехнулась. – Любовью сыт не будешь. Любовью квартиру не купишь. Любовью ребёнка не вырастишь. Ты ещё молодая, ты не понимаешь. А когда поймёшь, будет поздно. Лучшие годы свои отдашь на эту нищету, убожество, а оглянешься… ничего уже не вернуть.
Эти разговоры повторялись каждое воскресенье, как заезженная пластинка. Вера Павловна находила новый недостаток: то полка в прихожей криво висит, то розетка искрит, то дверца шкафа закрывается неплотно, то унитаз шумит как водопад. Андрей молча исправлял, переделывал, переустанавливал. Но на следующее воскресенье Вера Павловна находила что-то другое.
Однажды она придралась к балкону.
– Перила шатаются, – сказала она. – А если ребёнок выйдет? У вас же будут дети? Надеюсь, хоть на это он способен? А если вы сами упадёте? Настоящий мужчина должен был это предусмотреть.
– У нас нет детей, Вера Павловна, – ответил Андрей.
– Но они будут! – воскликнула она. – Или ты не хочешь детей? Ты вообще планируешь что-то в этой жизни или живешь одним днем?
Андрей молча взял дрель и принялся укреплять перила. Катя увела мать на кухню пить чай.
– Мама, ну зачем ты так? – спросила она, наливая кипяток. – Ты видишь, он старается. Он делает всё, что ты просишь.
– Он делает, потому что я указываю на его ошибки, – отрезала Вера Павловна. – А должен сам всё видеть и делать без подсказок. Настоящий мужчина – хозяин в доме, у него все горит в руках, любая работа спорится. А твой… он как ребёнок. Ему всё подсказывать надо, да и то нормально не сделает.
– Мама, прекрати сейчас же говорить в таком тоне о моем муже.Я люблю его, – уже в сотый раз повторила Катя. Это моя жизнь и я взрослый человек. Сама разберусь с кем жить, кого любить и как строить свою семью.
– Любовь, любовь, – вздохнула Вера Павловна. – Все вы, молодые, с этой любовью носитесь, как дурень с писаной торбой. А потом плачете.
Катя в тот день первый раз огрызнулась:
– Мама, если ты не перестанешь, я не буду с тобой разговаривать. Можешь больше не приезжать у нам. Твои визиты – это только скандалы и плохое настроение.
– Ну и не разговаривай, – отрезала Вера Павловна. – А я всё равно буду приезжать. Ты моя дочь и я не могу спокойно смотреть как ты гробишь свою жизнь.
Андрей молча встал, надел куртку и вышел на улицу. Курить, хотя не курил. Просто чтобы не слышать, да и самому успокоиться. Будь его воля, он бы давно вытолкал тещу взашей из квартиры, но он любил и уважал свою жену, не хотел расстраивать ее, поэтому и молчал. Он молчал, а теща все больше и больше нагнетала с каждый разом, как будто провоцировала, надеялась, что зять не выдержит и выгонит ее, толкнет или грубыми словами обзовет. Чтобы Катя увидела какой у нее муж на самом деле.
Особое место в инспекциях Веры Павловны занимал смеситель на кухне. Эта история стала почти мифологической.
В один из своих визитов она сказала: «Течёт». Андрей починил – поменял прокладку. Во второе воскресенье она сказала: «Теперь капает с другой стороны». Андрей разобрал кран целиком, прочистил, заменил картридж. В третье воскресенье она включила воду, подставила палец под струю и заявила: «Давление слабое. Ты что, трубы забил? Настоящий мужчина должен так починить, чтобы напор был как из шланга».
Андрей купил новый смеситель – простой, китайский, но новый. Установил. В четвёртое воскресенье Вера Павловна покрутила вентиль туда-сюда и изрекла:
— Смотри, Катя, он же течёт не только когда открыт, но и когда закрыт. Слышишь? Кап… кап… кап… Это же кошмар. Твой муж не способен даже сантехнику починить.
Андрей молча снял смеситель, поехал в строительный магазин, купил дорогой – немецкий – на деньги, из отложенных на зимнюю резину для машины. Установил. В пятое воскресенье Вера Павловна сказала:
— Ну вот, теперь не течёт. А почему нельзя было сразу купить хороший? Зачем было мучиться с этим дешёвым барахлом? Ты, Андрей, вообще не умеешь планировать бюджет. Настоящий мужчина сразу берёт качественную вещь, а не экономит на том, что важнее всего. Ты же кучу денег из семейного бюджета потратил. Да с таким как ты, Катя по миру пойдет. Хотя… и так до этого не далеко.
Катя в тот день снова не выдержала:
– Мама, хватит! Он сделал всё, что ты просила! Он купил дорогой смеситель! Чего ты ещё хочешь?
– Я хочу, чтобы ты жила в нормальных условиях, – холодно ответила Вера Павловна. – А не мучилась с человеком, который даже кран починить не может без моих подсказок. Ему же все подсказывать нужно! И это мужик?
Андрей вышел из кухни, закрылся в ванной и просидел там полчаса. Катя слышала, как он тихо, сквозь зубы, матерится.
Со временем выяснилось, что не только смеситель был объектом критики. Розетка в спальне – Андрей заменил проводку, поставил новую евророзетку, но Вера Павловна вставила вилку и сказала: «Слишком туго входит. Неудобно. Переделай». Полка в прихожей – он укрепил её тремя уголками, нагрузил книгами, она выдержала, но Вера Павловна заметила: «Она не строго горизонтальна. Наклон приличный влево. Я это вижу. И ты, Катя, видишь, но молчишь, потому что боишься его обидеть». Унитаз – после того, как Андрей поменял всю арматуру, тёща спустила воду и заключила: «Шумит. Как будто водопад Ниагарский. Неужели нельзя сделать, чтобы тихо было?»
Всё это было не про сантехнику. Всё это было про одно: «Ты, Андрей, никчёмный мужчина. Ты не умеешь ничего. Руки из одного места растут. Ты даже простейшие мужские дела делаешь так, что женщине стыдно».
И Андрей это слышал. Каждое воскресенье. В течение двух лет.
Особенно тяжело приходилось Кате. Она любила мужа – за его надёжность, за его молчаливую доброту, за то, как он обнимал её по ночам, когда ей снились кошмары. Но она не могла не любить и мать – какой бы ядовитой та ни была. И разрываться между ними было мучительно.
– Катя, ты должна его бросить, – говорила Вера Павловна в кулуарах. – Пока не поздно. Пока нет детей. Ты ещё молодая, красивая, образованная. Найдёшь себе профессора, или адвоката, или хотя бы менеджера среднего звена. А этот… этот тебя тянет на дно.
– Мама, я люблю его. Никто другой мне не нужен.
– Любовь пройдёт. А нищета останется. Ты посмотри на его зарплату! Сварщик – это же копейки! Он сколько домой приносит? Шестьдесят? Семьдесят? А квартплата, коммуналка – тридцать пять. А еда? А одежда? Ты что, собираешься до пенсии ходить в секонд-хенде?
– У нас всё нормально, мама. Андрей нормально зарабатывает, да и я не бездельничаю.
– Нормально? – Вера Павловна трагически вздыхала. – Для тебя «нормально» – это когда нет денег на новые сапоги? Когда ты не можешь купить матери подарок, пригласить на обед в ресторан? Когда ты боишься забеременеть, потому что не на что купить коляску? Катя, очнись! Вот твой папа, когда мы были молоды, всегда приглашал свою тещу в ресторан.
— Да? Странно, – поставила руки в бок Катя. — Ты ведь говорила, что когда вы были молодыми, мой папа был бедным, как церковная мышь, аспирантом!
— Не важно. — Отмахнулась мать. — Тогда были другие времена. Сейчас не то время. Мужчина обязан хорошо зарабатывать.
Катя держалась из последних сил.
Однако ссоры становились всё чаще. Андрей перестал здороваться с тёщей – просто кивал и уходил в другую комнату. Вера Павловна называла это «быдл…ватыми манерами». Катя плакала в ванной. По воскресеньям у них в квартире с самого утра витала напряженная обстановка и к вечеру Катя и Андрей уже были выжаты, как лимон. Дальше так продолжаться уже не могло..
Однажды, после очередного визита, когда Вера Павловна уехала, хлопнув дверью, Андрей долго сидел на кухне. Катя вышла к нему в халате.
– Андрюш, прости её, пожалуйста. Она несчастная, она просто… не умеет иначе, – тяжело вздохнула Катя.
– Вера Павловна права, – сказал вдруг Андрей. – Я не умею. Не умею быть тем, кем надо. Не умею зарабатывать, как она хочет. Не умею чинить так, чтобы не к чему было придраться. Может, она права, и тебе нужен другой.
Катя подошла, обняла мужа за плечи.
– Послушай меня, любимый. Ты – самый лучший мужчина, которого я знаю. Ты никогда не повысил на меня голос. Ты никогда не пожалел для меня времени. Ты чинишь эту проклятую квартиру по ночам после смены. Ты приносишь домой цветы без повода. Ты… ты для меня – самое лучшее, что случилось в моей жизни. Пусть мама этого не видит, зато я очень хорошо вижу и понимаю.
– Твоя мама, вообще, видит только то, что течёт, искрит и криво висит, — тихо засмеялся Андрей.
– А я вижу тебя. И этого достаточно.
Они посидели молча. Потом Андрей встал, поцеловал её в лоб и сказал:
– Завтра я куплю новые сверла на дрель. Укреплю полку в прихожей и розетку в ванной переделаю. И смеситель… к ч…рту смеситель, пусть стоит как стоит. Но я сделаю так, чтобы у тебя было спокойно. Даже если она будет копать дальше.
В выходные Андрей перебрал всю квартиру: укрепил полку так, что на неё можно было встать ногами, заменил выключатель на балконе, наладил напор воды. Когда Вера Павловна приехала в следующее воскресенье, она покрутила кран, подёргала полку, воткнула вилку – и, не найдя ни одной зацепки, сказала:
– Ну вот. А почему нельзя было сразу? Сколько времени потеряли из-за твоей лени.
Андрей не ответил. Он уже понял: дело не в смесителе. Дело в нём самом. И ничего он никогда не сможет этой женщине доказать.
В первых числах сентября, когда лето уже выдыхается, а осень только пробует силу, Вера Павловна получила письмо. Не электронное, а бумажное, по-старинке, написанное красивым каллиграфическим почерком.
«Дорогая Верочка! – писала её старинная подруга Нина Петровна, с которой они вместе учились на филфаке, а потом разъехались: Вера осталась в городе, Нина уехала в деревню. – Приезжай на недельку! У нас грибной сезон в самом разгаре. Белые, подосиновики, рыжики – лес просто стонет. Яблоки наливаются, груши падают. Ты же помнишь наш сад? Помнишь, как мы в молодости ходили по грибы с корзинами? Я купила новый самовар, будем пить чай на веранде вечером, вспоминать прошлое. Отдохнёшь от города, от твоего музея, от… ну и от семейных проблем, о которых ты пишешь. Приезжай, умоляю. Твоя Нина».
Вера Павловна перечитала письмо трижды. Идея ей понравилась. Во-первых, она действительно устала от бесконечных воскресных походов в арендованную квартиру дочери и зятя – это было энергозатратно и портило настроение. Во-вторых, грибной сезон – это культурная программа, достойная интеллигентного человека: лес, тишина, собирательство, потом маринование и долгие разговоры о Блоке и природе. В-третьих, Нина Петровна была единственной подругой, которая её не осуждала. Остальные давно перестали звонить – слишком уж Вера Павловна была язвительна.
Она тут же позвонила Кате:
– Катя, я уезжаю на неделю к Нине. В деревню. За грибами, – с улыбкой сказала мать.
– Мама, это замечательно! – Катя обрадовалась, как ребёнок. – Ты отдохнёшь. Правда, отдохнёшь. – А сама подумала: и мы от тебя отдохнем.
– А вы с Андреем… ну, справляйтесь без меня. Хотя чего вы без меня не справитесь? Вы и при мне не справлялись, – театрально вздохнула Вера Павловна.
Катя пропустила шпильку мимо ушей. Она уже научилась это делать.
В деревню Бережки, где жила Нина Петровна, можно было добраться двумя способами: на электричке до райцентра, потом на автобусе, потом пешком три километра, либо на такси от города. Вера Павловна выбрала такси – не тащиться же с сумками по проселочной дороге.
Таксист, молодой парень с татуировкой на руке, всю дорогу пытался завести разговор.
– К кому едете? К родственникам? Видно же, что вы женщина городская, ухоженная. Явно не из деревни.
– К подруге, – сухо ответила Вера Павловна.
– А, ну хорошо. А то у нас тут дачники пропадают иногда. В лесу теряются, – засмеялся таксист, — так что в лес далеко не ходите.
– Я не потеряюсь, – отрезала она. – У меня компас есть и карта местности.
– Компас – это хорошо, – усмехнулся таксист. – А только лес у нас коварный. Особенно в дождь. Тропинки размывает, ориентиры пропадают. Вы уж там поаккуратнее.
Вера Павловна не ответила. Она смотрела в окно на мелькающие берёзы и сосны и думала о своём. О том, как хорошо было когда-то, когда муж был жив, когда они вместе ходили в театры, на вернисажи, когда спорили о литературе и живописи до полуночи. Теперь ничего этого нет. Есть только работа, фарфоровые статуэтки и постоянная боль за дочь, которая выбрала не того человека.
Деревня встретила её запахом сена и дыма. Было раннее утро, солнце только поднималось из-за леса, роса блестела на траве. Дом Нины Петровны стоял на краю деревни, у самого леса – большой, деревянный, высокой крышей. За домом начинался сад – яблони, груши, смородина, крыжовник. А за садом – поле, а за полем – лес.
Нина Петровна встретила подругу на крыльце – полная, румяная, в ситцевом платье и резиновых сапогах. Она была на три года старше Веры, но выглядела бодрее – деревенский воздух, своя еда, размеренная жизнь.
– Верочка! – закричала она, раскинув руки. – Приехала! А я уж думала, не поедешь, передумаешь в последнюю минуту, как всегда.
– Доехала, – сухо сказала Вера Павловна, позволяя себя обнять. – Таксист еле нашёл твой дом.
– А он и не должен находить, – засмеялась Нина Петровна. – У нас тут глухомань. Зато тихо, спокойно. Никто не мешает. Проходи, я пирогов напекла. С ягодами, свежими. Утром на краю леса набрала.
В доме было очень уютно, тепло. На стенах висели репродукции и несколько акварелей самой Нины. В углу стояла русская печь, выбеленная мелом, на полках – глиняные горшки и чугунки.
– Как у тебя уютно, – неожиданно для себя сказала Вера Павловна. – Прямо как в детстве, у бабушки в деревне.
– А то, – улыбнулась Нина Петровна. – Я тут уже двадцать лет живу. Каждый уголок люблю. Садись за стол, рассказывай, как ты.
Они сели пить чай, завтракать. Вера Павловна рассказала про работу, про музей, про выставку, которую никак не могут открыть из-за ремонта. Потом, помявшись, рассказала про Катю и Андрея.
– Нина, я не знаю, что делать, – призналась она. – Катя вышла замуж за простого парня. Сварщика. Без образования. Живут в съёмной конуре, денег в обрез. А она говорит – люблю.
– А он плохой человек? – спросила Нина Петровна, наливая чай.
– Да нет, – Вера Павловна замялась. – Не пьёт, не курит, не бьёт. Работает. Дома всё чинит. Но разве этого достаточно? Он же не может обеспечить её так, как она привыкла.
– А как она привыкла? – удивилась Нина Петровна. – Вы же миллионерами никогда не были. Павел Ильич профессором был, но зарплата у профессоров не миллионерская. Вы же экономили иногда, копили, помню, на поездку в Венецию.
– Это другое, – отмахнулась Вера Павловна. – У нас была культура. А у них – нет.
Нина Петровна вздохнула, но спорить не стала. Она знала Веру Павловну давно и понимала: переубедить её невозможно. Человек должен сам дойти до истины, своим умом.
На следующее утро, день выдался солнечным. Роса, паутина, птичий гомон. Вера Павловна надела резиновые сапоги, которые одолжила у Нины, накинула старую куртку, взяла плетёную корзинку взяла, перчатки, складной нож.
– Идём в «Круглый бор», – сказала Нина Петровна, надевая рюкзак. – Там всегда белые. Тропинка знакомая, я хожу с детства. Не заблудимся.
– Конечно, не заблудимся, – уверенно сказала Вера Павловна. – У меня компас есть, карту я скачала на телефон.
– Телефон в лесу не ловит, Вер. Это тебе не город.
– Ну и что? По компасу сориентируемся.
Они вышли за околицу и углубились в лес. Лес встретил их запахом прелых листьев, грибной сыростью и тишиной. Сосны стояли высокие, прямые, как свечи. Под ногами шуршал мох, краснели брусничные кустики, желтели листья берёз.
– Красота-то какая, – вздохнула Вера Павловна. – И зачем я только в городе живу? Всё спешу, суечусь, а здесь – благодать.
– Переезжай ко мне, – предложила Нина Петровна. – Места много. Будем вместе грибы собирать, варенье варить, книжки читать.
– Нет, – покачала головой Вера Павловна. – Я городской человек. Мне нужны театры, музеи, концерты. А здесь… здесь через неделю с ума сойду от тишины.
Они разошлись в разные стороны – Нина пошла вглубь бора, к старым дубам, а Вера Павловна свернула на тропинку, которая вела к полянке, где, по словам Нины, водились подосиновики. Грибы действительно были: красные шляпки выглядывали изо мха, белые стояли крепышами у берёз, лисички жёлтыми семейками прятались в траве. Вера Павловна срезала их аккуратно, любовно, раскладывая в корзинку шляпка к шляпке.
– Нина! – крикнула она. – Ты где?
– Здесь! – донеслось издалека. – Иди на голос!
Вера Павловна пошла на голос, который услышала вдалеке. Она была уверена, что это отзывается подруга, да и кому еще здесь быть?
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подписаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.