Ярко-синяя плащовка спальника напоминала сценический макинтош Бедросовича. Впрочем, облепили её не стразы, а разнокалиберные капли росы. Я чихнул. Своды попытались отозваться эхом, но звук похоже был единственной пищей для тумана, набившегося в знакомый, но не подлежащий идентификации круглый зал. Полом служили грубо отёсанные гранитные плиты, где-то сверху можно было угадать барабан купола. Пока поднимался, позвонки прохрустели даже не гамму, а целый этюд. За входной аркой контурно прорисовывалась тропинка, береговая линия с силуэтом вёсельной лодки, немая водная гладь. Тишину вообще нарушало только моё дыхание.
Давеча мы встречались с Димой по поводу ротонды, которую я изобразил на холсте маслом.
- Герман, я купил остров на Волге, - радостно поведал он под коньяк... (На Волге, на Волхове или вовсе на Ваге? Где? Не на Двине, не на Днепре... В, Г, Д... Едрёна матрёна черепной коробки давила на пульсирующие виски), - Фигнер по твоему проекту уже строит дом-маяк...
- Дим, какой нахер проект? Я художник, блин, а не зидар...
- Не, я ничего такого и не имел ввиду...
- Дим, «зидар» - это древнерусское название зодчего, архитектора, от слова «здь», то есть «камень». Ты вообще понимаешь, что сделать экстерьер здания, кстати, слово от того же корня, какой-то дизайн помещений нельзя в кафе на салфетке.
- Понимаю. Вот и спрашиваю: что надо?
- Надо посмотреть сам остров. А вообще-то надо бы посетить объекты, с фотографий которых я комбинировал ротонду.
- Хорошо. Какие?
- Круглые дома очень любил строить в конце XVIII века архитектор Львов. В Тверской области сохранилось много руинированных церквей и усыпальниц. В Белом море всё ещё торчат маяки. Они не действуют и стоят на островах без охраны, ведь навигация у нас пока через спутники...
- Почему пока?
- Потому что богоспасаемая антиутопия, чтоб не накрылась медным тазом, защищена куполом небесного свода, а всякие железяки, как в романе Войновича, ржавеют на орбите (с военных складов их ещё при Гайдаре-внуке снесли в цветмет вместе с рельсами к этим самым складам — там только галоши мокнут: терракотовая армия из советских галош)...
Мобильник разрядился, а пауэр-банк я в кафе не брал. Понять, руины возле меня или недострой, мозг отказывался. Ну ладно, если светло, значит день... Или белая ночь. А самое главное — возле входа зеленеет баклажка минералки. Я жадно, как сказал бы классик, «припал губами» к пластиковому горлышку и чуть не обжёг пищевод — в бутылке был так любимый Димой сдобренный хреном первач. Ну что ж, зато теперь точно узнаем: если вода возле лодки солёная — я на Белом море, если пресная — на Волге, Волхове, Валдае.
Когда-то в придорожной тошниловке мне приспичило по малой нужде. Было это на трассе Абакан — Кызыл, вероятно, уже в Туве. Бармен с дежурной, но золотой улыбкой и врождённым кавказским акцентом изрёк советскую нетленку: Вам — везде! А за углом высились заросли дикой конопли... Здесь углов у постройки не наблюдалось, зато прямо от крыльца до перманентной стены тумана расстилался, правильнее сказать, кустился черничник. Сочные ягоды зашли на-ура поверх самогона, мысль спускаться к берегу улетучилась, рука потянулась к пластиковой бутылке за продолжением банкета.
Итак, что же выходит? На вёсла сесть я был не в состоянии, хотя... Геройствовать во хмелю — классика. Мог ли тупо угнать лодку? Почему бы и нет. Но самогон обнаружился у входа, а не под головой или в спальнике — сам бы я его так не бросил в любом невменозе. Получается, со мной был проводник. А раз лодка здесь, то должен быть и капитан, который возможно лучше помнит, куда нас занесло. Зная Диму с конца прошлого века, могу предположить, что он персонально не соизволил ехать, а снарядил в путешествие кого-то из шестерёнчатых братков. Хочется верить, что это именно познавательная экскурсия, что я не наговорил вчера чего-нибудь такого, что идёт вразрез его священным понятиям.
В доме, не считая спальника и рюкзака, виднелся паллет запылённых кирпичей, необрезные доски с торчащими гвоздями и следами цемента, лестница-времянка на второй этаж, где был различим балкон и несколько проёмов в как бы отдельные комнаты. То ли заброшка, то ли недострой, то ли недострой-заброшка. Но во всей этой безликости угадывалось что-то до боли знакомое.
Балкон оказалса огорожен арматурными столбиками, меж которых болтался стальной тросик — такое я уже видел на строящемся «пьяном» мосту в Волгограде. Эхо здесь было более гулким, чем у порога. В одной из комнат нашлась ещё одна шаткая лестница в небо. Если это жилой дом-ротонда или пожарная каланча, то выше должен располагаться бельведер — классический архитектурный элемент, название которого переводится с французского как «прекрасный вид». В бывшей колокольне могли сохраниться балки с остатками хомутов, в маяке — оснастка светильника. Что уместно под куполом усыпальницы, я как-то никогда прежде не задумывался.
Лестница упёрлась в оштукатуренную стену башенки ниже арочных оконных проёмов. Никакой площадки тут не было, а вот ступенька предательски затрещала. Гранитный пол внизу спрятался под ковром тумана, сверху на своде было различимо что-то типа поблекшей фрески. Похожую лестницу я видел, когда ползал на смотровую площадку Корожной башни в Соловецком кремле, только там ступенька не скрипнула и не хрустнула, а улетела на каменный пол, который был виден очень чётко и в тот момент ассоциировался с разверзшейся пастью чудовища. Да и фреска в куполе была на Соловках в Преображенском соборе, куда вели ярусы реставрационных лесов, где тогда не было запрещено перекурить после долгого подъёма. А ещё там была очень странная временная дверь с галереи к соборной паперти, через которую я как-то возвращался с пленера: набрасывал эскиз надвратной Благовещенки от входа в Трапезную палату. Стоял полнейший вечерний штиль — на горизонте море сливалось с небом, облачка двоились по вертикали. Буквально передо мной дверь с тягучим скрипом распахнулась. Я удивился, пожал плечами, сделал несколько шагов. За спиной послышался жуткий лязг и хлопок. И не было никого ни спереди, ни сзади, и не было сквозняка. Лишь слева темнели мрачные арки собора, в который с 1923-го по 39-й поступали на карантин все вновь прибывшие зеки.
Кольца табачного дыма на бескрайнем фоне тумана. В сравнении с ними смешны и нелепы дипломированные психологи, благолепные святоши, хитрожопые юристы. Я с удовольствием затягивался дешёвой папиросой, набитой отвратительным, но натуральным табаком, а не гремучим коктейлем из ароматизаторов и селитры. Мне стало вдруг монопенисуально, на крыльце какого дома сижу, спускается тропинка к солёной или пресной воде. Я вспоминал Любу, с которой очень давно познакомился на Соловках.
Она была старше, одна растила дочь, занималась прикладным искусством, имея багаж ленинградской Серовки за спиной. Мы много бродили по острову, она объясняла, что видеть сказочное в самом простом не только возможно, а жизненно необходимо. Потом Люба вышла замуж за иностранца, улетела в Лос-Анджелес, откуда присылала ещё бумажные письма, где были дома без трёхметровых заборов и окон-бойниц, люди, которые просто живут, а не гордо несут свой крест, едва уловимая грусть о том, что нельзя сложить мозаику из фрагментов, разделённых океаном. А потом она погибла в ДТП: ну да, какой русский не любит быстрой езды?.. Именно Люба настойчиво рекомендовала мне обратить внимание на творчество Николая Львова — зодчего-самоучки, который был забыт на полтора века, но невероятным образом «всплыл» в одном ряду с Баженовым и Казаковым.
Дом-ротонда для меня — не столько объект живописи или графики. Я действительно хочу его построить — для себя, в память о Любаше, в продолжение эстетики палладианцев. Дом без внешних углов с двусветным залом, панорамными окнами, бельведером, выходом из гостиной в сад. Где будет и мастерская, и выставочный зал, и ровный пульс, невозможный в условиях мегаполиса. Диме, для которого движуха превыше всего, я подарил одну из своих картин лишь потому, что его жена Ира внешне очень похожа на Любу. Нынешнее участие в его проекте — не более, чем способ заработать сумму, необходимую, чтоб самому купить землю, стройматериалы, нанять работяг. Это не значит, что я намерен сознательно делать халтуру. Наоборот, я хочу, чтоб его резиденция вобрала всё лучшее, проверенное временем и модное передовое, монументальное, яркое, притягивающее взгляд, но не кричащее. Это свой дом я буду делать, забив на все правила... Только для себя такое позволительно.
- Герман, ты уже встал? Приветик!
«На этой фразе герой поперхнулся», — было бы логично продолжить текст, но утренний кофе в антураж не входит, а налегать на самогон у меня до этого приветствия желания не возникало.
- Ира! А ты здесь как? И, пардон, в одном полотенце...
- Ты ж меня похитил! — Димина жена наклонилась, полотенце соскользнуло на подножный гранит, и впилась своими губами в мои.
- Подожди, — я пытался высвободиться, борясь не столько с Ирой, сколько-стойко с собственной физиологией и ещё с реальным страхом, что эту сцену может увидеть Дима, для которого важна ли верность жены — хз, а вот общий общий порядок наверняка. — Чё вчера было?
- А ты вот прям и не помнишь?!
- Слушай, давай по порядку, — я достал самогонку, сделал объёмный глоток и протянул бутылку Ире.
- Быстро нашёл? — кивнула она, отрицательно мотнув головой. — С какого места рассказывать?
- С твоего появления. В баре тебя я не помню.
- Ну да, Дима позвонил и попросил меня сыграть трезвого водителя и отвезти вас на новую дачу. Ну где мы домик строим по твоей картинке.
- Прикольно! На машине на остров?
- Не тупи. У дорожников чуть до стрельбы не дошло за право возвести Диме понтонный мост. В отличие от тебя, он пил всю дорогу и уснул в прихожей, а мы пошли на речку.
- Я ж романтик...
- Там ты увидел лодку прораба — вон она, — Ира ехидно сощуренными глазами указала на берег, — ну и мы поплыли.
- А где ты была ночью? — максимально осторожно спросил я, хотя ответ «приплыли» не то, что как бы звучал, он раскатисто гремел, буквально высекался в граните.
Вообще-то мы вместе были в бане, она за домом. А потом ты надел спортивный костюм — забавный у тебя дресс-код для посиделок с Димой, взял прорабовский рюкзак, с которым не хотел расставаться — типа привык на Соловках, и пошёл, как ты сказал, «подумать о вечном».
То есть синий-синий спальник — это Фигнера?
Ну да. Кстати, твои трусы в бане. Принести?
Нет, если отбросить эмоции, ничего страшного пока не произошло. Исповедоваться перед мужем у Ирки резона нет. Компанию она могла составить мне просто ради любопытства или от скуки. Даже если кто-то нас ночью и видел — дело житейское, все люди взрослые. Живут они вместе давно, бэбиков не завели, в обозримом прошлом я не припомню, чтоб Дима торопился к домашнему очагу или беспокоился, чем там занята драгоценная супруга в его отсутствие. Положа руку на сердце, лично мне может даже было бы приятно, что на мою немолодую жену ещё у кого-то стоит. Впрочем, не знаю, со своей я давно в разводе.
Ира дала неочевидный, но мощный импульс или стимул к воплощению ротонды. Димина жена, так похожая внешне на Любашу, вновь открыла романтические мечты о доме-маяке, давно забытую, до дыр затёртую первооснову замысла. Что там было в бане, я действительно не помню и могу перезагрузиться с какой-нибудь прошлой точки сохранения данных, стерев пикантные подробности как черновик. Или не могу? Ведь в искусство меня привела Люба, после её гибели Ира стала этаким настроечным камертоном, а сейчас я понимаю, что хочу с ней не «секс на один-два раза», а вполне настоящих и полноценных отношений. И она вроде тоже хочет. Но, если сделать такой выбор, надо понимать, что ни ротонды, ни какой-либо поддержки от Димы впредь не будет. Скорее всего он не обидится, не разозлится, может даже испытает облегчение, но таковы правила игры. Я глотнул самогона, закурил и на миг отключился.
Стена тумана теперь была похожа на загрунтованный холст, точнее, на баннерную клеёнку. Исчезла Ира, а вместе с ней лодка и прибрежная водная гладь. Зато этаким экранным заголовком проступила расфокусированная неоновая клякса: КРИВЫЕ ЗЕРКАЛА. «Но кажется, что это лишь игра...», — устало отзвался мозг голосом БГ. Гранитные ступени, как и кирпич стен («мы стояли слишком гордо, мы платим втройне»), при ближайшем рассмотрении оказались блоками пенополистирола. Под ногами расстилался искусственный газон из перемолотых автопокрышек, а дальше — тёмный зрительный зал. В центральном проходе высилась трибуна с графином, пепельницей и матюгальником, за ней в контровом свете силуэт, нет, силуэтище режиссёра.
- И по какому сценарию мне двигаться дальше? — я неожиданно ощутил жар софитов.
- А сам-то как думаешь? — подобным тоном обычно реагируют, если спросить, надо ли ставить бухгалтерию в известность, что к отчёту по командировке приложил фальшивые гостиничные чеки.
- Ну, по-любому победит, — совсем неуверенно замямлил я, — или герой-любовник, или художник...
- Хуёжник, бля! Ты паяц, лицедей, ты скоморох и вообще никто. Твой персонаж нужен только для того, чтоб Дима заметил Иру. Потому что ему давно пох где она, с кем, как выглядит, чем живёт. Не знаю, чё ты там в Туве на конопляном поле делал, но Ира — это не Люба. Это Ира. Понял?!
- Ладно, — теперь уже завёлся я, — тогда пускай эта херь из пенопласта будет усыпальницей. В ней я хочу найти череп архитектора Львова, чтоб по методу Герасимова проверить, насколько Левицкий и Боровиковский льстили в портретах своему покровителю. Но наткнусь, согласно твоему не в рот космическому сценарию, лишь на шкатулку с цацками, впарю их тому же Диме и покину сцену нах — в направлении Лос-Анджелеса.
- О, mein God! — простонал режиссёр, закрывая лицо руками.
- Уж полночь близится, а Германа всё нет! — на сей раз из тумана вынырнул Дима с цитатой классика и початой бутылкой виски.
- Заметь, лицо истинно романтическое, — я вспомнил характеристику своего тёзки из «Пиковой дамы», — как видишь, профиль Наполеона, душа Мефистофеля.
- А, о душе вспомнил... Ну-ну. Знаешь, есть такая древняя восточная мудрость: если встретишь Будду в лесу и он даст тебе добрый совет, убей этого Будду нах!
Слышал. Прикольно. Но сейчас ты это к чему?
- Ирка рассказала, — он замялся, опустил взгляд и протянул бутылку, — да ты выпей...
Вот уж нежданчик. Надеюсь, она хоть не наплела сериальных сопливостей, что была против, сопротивлялась, звала на помощь. Ну да теперь уж не всё ли равно... О, снова берег появился, правда, без лодки. А вот и черника — после неё точно не уйдёшь с чистыми руками. Впрочем, когда передние конечности скрещены на груди, ладоней не видно. И под жопой на сей раз не пенопласт, а холодный гранит. И софиты не греют... Тебе говорили в детстве, что со старшими спорить не хорошо? Заметь, ведь никто за язык не тянул: сам попросил у режиссёра усыпальницу и занавес.
- Ну и как это называется? — интонация была тихой, как будто даже сочувственной.
- Дим, ну прости. Я реально не помню, как мы с ней в бане оказались. Да, это твоя жена, но есть такая может не восточная, а просто народная, так сказать, мудрость что ли: если сука не захочет, то кобель не заскочит. Это действительно случайно вышло, больше не повторится...
- Да я не про то.
- ???
- Какая-то у тебя белочка неправильная. Великий режиссёр хочет, чтоб ты вернул нам с Иркой взаимную любовь. Что ты бездарный актёр, который просрал свою Любу, а Ирка — это не Люба.
- Ну да, Ира — не Люба, — механически повторил я.
- Слышь, бездарный актёр, ты мне этого режиссёра поближе обрисуй. Где он тебя нашёл? Какое его собачье дело до моей личной жизни? Чем он такой великий?
Ира возникла из тумана минут через десять.
- Так вот, — говорил в это время Дима, — ротонду я строю исключительно для тебя, мне она ваще не припёрлась. Делай в ней хоть мастерскую, хоть галерею, желательно не панк-клуб, но можешь и его. Мне нужно, чтоб кто-то следил за усадьбой — как управляющий что-ли. А раз у тебя с Иркой всё хорошо, — Дима оценивающе глянул на жену, — клёво, живите и радуйтесь. Пока эта хрень не достроена — располагайтесь в главном доме — там, где я скромно в прихожей почивал.
- Вы о чём? — Ира явно не догоняла суть разговора.
- Да напугала ты меня с этим режиссёром. Я ж тоже подумал, что какие-то чинуши шантаж затеяли под эгидой «семейных ценностей» и прочей лабуды. А это реальная белка у чувака! И рассказал он ещё про баню, трусы, что хочет тебя физически ныне и впредь. А я не против: трахайтесь на здоровье! Это мне на одном месте скучно, да ещё и в тумане. Реально как на сцене или на острове. Пора в Лос-Анджелес через Лас-Вегас — глядишь, тоже какого-нибудь голливудского гуру встречу. А может новую Любу, которая не Ира.
- Типа просто Любовь?
- Типа просто не Лягушка с цацками, ну и не Элтон Джон.
Павел Рожин, 12/IV-2026
P.S. Этот рассказ я написал месяц назад, участвуя в литературном конкурсе проекта «Шторм». Попал туда, разумеется, случайно: вылезла ссылка не то в Дзене, не то на Авито... Участвовать в подобных мероприятиях не был, не замечен, нихт ферштейн!, зарегистрировался просто от скуки, от полного отсутствия заказов, а, как следствие, бабла и бухла. Всем ведь известно, что на трезвую даже нихера не делать влом. Картинка, которая служит главной иллюстрацией рассказа, была давно загрунтована, но и голую бабу раскрашивать не хотелось.
Конкурс длился пять дней: давались некие исходные (герой проснулся хз где, он совершает роковую ошибку, понимает, что он всего лишь персонаж и т.п.), по которым следовало развивать действие. Германом я назвал обобщённый портрет лирических героев своих трёх книг. Оттуда же черпал сюжетные фабулы. Ира и Дима — образы собирательные, режиссёр — персонаж вымышленный (вернее, он мне приснился в 2000-м году и потом занял видное место в повести «Билет на повторный сеанс»), Люба — реальная знакомая с такой вот биографией. Принципиально старался вести повествование максимально автобиографично без высокохудожественных изысков и прочих понтов. И очень удивился, что сложилось всё в рассказ, скажем так, совсем для меня нетипичный. Кстати, непричёсанная версия из-под клавы опубликована у меня в сообществе «Биармия» в ВК.
Аккурат после сдачи конкурсного финала позвонил Кузьмич с предложением нажраться. Дня через три интерес у меня наконец вернулся и к недописанной дивчине. Исходником этой композиции служили две откровенные фотки бывшей жены. Задумывал я нечто типа Алёнушки, ищущей братца Иванушку, в воздушном, смягчённом стиле Грабаря или Пименова: хотелось, чтоб изящный букетик и нежный взгляд завораживали, отвлекая от вагины, ляжек и сисек. Другой вариант: Русалка, манящая в царство всепоглощающей страсти, из которого нет возврата... Но вдруг захотелось перевернуть сюжет, сделать этакую хабалку-бабищу Царевну Лягуху в духе позднего Врубеля с грузино-армянскими и карело-финскими мотивами-корнями. Была мысль и вовсе заменить букетик ландышей на трезубец, но атрибут Нептуна, равно как рацветка флага какой-нибудь Швеции воспринимаются в наше непростое время, да ещё в сезон весенних обострений, сами знаете как... Так что клал я с пробором и прибором (краски на грунтованную ДВП) вот так.
Иллюстрации автора