ёрубэ во ицу хито-ха ни муси-но таби нэ ситэ
На желтом опавшем осеннем листке
Букашка отправилась в путь по реке.
Когда окончательно минет беда,
Земли пробужденья достигну когда?
По традиции начнем с биологической справки. Слово из середины стихотворения, [муси] — неопределенное животное. Первым значением в словарях, чаще всего будет «насекомое». Но китайский иероглиф на самом деле происходит от изображения ядовитой змеи. Им начали обозначать всё, что на змей похоже, то есть всяких червей. Ну а позже поле значений расширилось и на жуков. В японском языке равно можно ожидать «жука» (и других членистоногих) и «червяка» (в широком смысле, включая личинок, слизней и пр.). Хотя змеи, лягушки и прочие гады тоже могут называться [муси], а еще реже и любых других животных в совокупности можно отнести к «жукам» [муси].
Ну и фигуральное значение: «червяк», «слизняк», «букашка» — кто-то мелкий, незначительный и, может быть, не очень приятный.
В предыдущем стихотворении мы встречали паука. Может быть, у Басё «паучий» мини-цикл стихотворений? Ведь паук тоже может быть [муси]. Давайте читать.
Первое слово стихотворения [ёрубэ] — это либо место, где можно найти убежище, либо человек на которого можно положиться.
[ицу] же — вопросительное слово, «когда».
Во второй строке [хито-ха] — «один лист» (как дерева, так и бумаги, например, «одна страница»). А еще вместо «листа» может быть «маленькая лодка», «челн».
[ни] здесь, видимо, предлог: «в» или «на» («на листе», «в лодке»).
[муси] мы уже обсудили выше. Для определенности давайте условно назовем его «жуком». А с частицей [-но] «жук» окажется или в винительном падеже, или от него образуется прилагательное: «жучиный». И под «жучиной» имеется в виду вся третья строка, которую можно более или менее дословно передать как «отправиться ночевать в пути {вдали от дома}». Это образное описание тяги к путешествиям, когда важен сам путь, а не цель.
Попробуем собрать всё вместе? «Когда {уже} то {/тот}, что может помочь? На одном листике {/лодке/странице} {у} жука {/червяка/насекомого} ночевка в начатом путешествии».
Комментаторы, в частности Хироси Ито подсказывают, что мы указали не все смыслы «одного листа». Оказывается, словом [хитоха] можно назвать лист конкретного дерева, павловнии, который служит традиционным осенним «сезонным словом» в поэзии. Поэтому можно предположить простой, дословный уровень смысла: лист павловнии упал на воду и некое насекомое на нем, как на лодке отправилось в «путешествие». Неназванный лирический герой переживает за это насекомое, удастся ли его «лодке» пристать к берегу. Наверное, для такого перевода лучше обратный порядок строк: «В путешествие отправился на листике павловнии жук. Когда надежная {земля}?»
В комментарии к этому хайку Джейн Райкхолд пишет о каком-то китайце (Chinese man) по имени Хуо Ди (Huo Di), который изобрел лодку, наблюдая за пауком, плывущим на листке.
Если прочесть имя [Ди] как «император» и вдобавок вспомнить о его изобретательстве, можно предположить на самом деле под этим «китайцем» легендарного китайского «Желтого императора» Хуан Ди. В китайской мифологии он объединяет роли первопредка и культурного героя, которому приписывается изобретение чуть ли не каждой вещи и создание основ китайской культуры. Лодка в том числе придумана именно Хуан Ди. Только мы не можем ни подтвердить, ни опровергнуть, что источником вдохновения императора послужил именно паук, как бы для нас привлекательно не звучала эта версия (в связи с предыдущим «паучьим» стихотворением).
В нескольких переводах фигурирует цикада. Какие-то японские комментаторы пишут, что в природе на листе следует ожидать гусеницу. У Смирнова-Садовского это паук (но переводчик честно ссылается на Райкхолд).
Кстати, сама Джейн Райкхолд в своем переводе не решилась называть «паука», ограничившись неопределенным «насекомым». Но зато она нашла подходящий английский аналог японскому слову [ёрубэ] — lifesaver. Пусть это не совсем «то, на что можно положиться», но зато, как и в оригинале, слово равно применимо к одушевленным и неодушевленным объектам. Это либо человек-«спасатель», либо нечто буквально «спасающее жизнь»:
when is it a lifesaver?
on a leaf an insect
sleeps on a journey
Можно прочесть, что дремлющее на листе насекомое ожидает спасателя (Спасителя?).
Самое время рассмотреть исходный текст не в качестве инсектологической зарисовки, а в виде иносказания, общечеловеческой метафоры.
Даже западной культуре близко отождествление человека с ничтожной тварью, буквально «червяком». Еще царь и пророк Давид в псалмах называл себя «червем», а богословы с радостью и энтузиазмом подхватывали и развивали эту метафору. В японском языке полноценным аналогом такого «червя» служит слово [муси].
Можно предположить околобуддистское толкование: человек как маленькое насекомое носится океаном сансары на своем неуправляемом листке. И надежду может дать лишь Чистая земля, к которой когда-нибудь пристанет импровизированная лодка, если повезет не захлебнуться в грозных водах.
Еще один уровень смысла, теперь сугубо персональный подсказывает нам фигуральное прочтение третьей строки: «тяга к странствиям». Мы говорим «Басё», подразумеваем «путешествие». И, хотя стихотворение датируется 1680-м (или 81-м по другим источникам) годом, еще до первого большого творческого путешествия поэта, нет никаких сомнений, что Басё считает странствие естественным состоянием для поэта.
Жук (под образом которого нам видится поэт) на своей лодке желает путешествовать, чтобы найти опору в жизни.
Но физическое ли это путешествие? Еще один уровень смысла открывает многозначность слова [ха]: ведь кроме «листа растения» и «маленькой лодки» оно может означать бумажную страницу, так близкую поэту: «Путешествие {незначительного} жучка началось с первой страницей. Когда же будет то {или тот}, от чего {/кого} можно ждать помощи?»
Может быть поэтическое творчество и строки стихов рассматриваются поэтом, как собственный путь?
Слишком много смыслов в таком ограниченном тексте. Надо снова обращаться к профессиональным переводчикам. Что видят они?
К этому хайку приложилась Вера Маркова:
Желтый лист плывет.
У какого берега, цикада,
Вдруг проснешься ты?
Лист павловнии назван «желтым», чего не было в оригинале, но это нормально, само это слово подразумевает осень, так что перед нами лишь раскрытие умолчания. Лист «плывет», что очевидно, иначе он не может «путешествовать» и такому пониманию помогает созвучие «листа» и «лодки».
Неопределенный [муси] неожиданно оказался названным конкретно «цикадой» (что не очень хорошо, цикада умеет летать). И ее (цикады) путешествие должно привести к какому-то «берегу». А самой интересной и неожиданной для нас стала последняя строка. Если у Басё «ночевка в дороге» казалась нам лишь иносказанием для путешествия и тяги к странствиям, Вера Маркова по сути весь путь цикады назвала «сном», а ожидаемая спасительная суша ассоциируется с пробуждением.
Это же мгновенное («вдруг») просветление Будды (в санскрите буквально того, кто проБудился)!
Цикада как «поющее» насекомое традиционно может ассоциироваться с поэтами. В таком случае это сам автор путешествует во сне, грезя о пробуждении.
Очень интересно, хоть и далеко от дословного изложения оригинала. Общее лишь слово «лист», да и то условно.
Владимир Соколов (Мирослав Адамчик) предлагает такой вариант:
Желтый лист в ручье.
Просыпайся, цикада,
Берег всё ближе!
По сути это не перевод, а перефразирование текста Марковой, втиснутое в типовой ритмический формат 5—7—5 слогов (хотя в оригинале размер увеличенный: 6—7—5). Соколов бездумно повторяет введенные Марковой подробности, добавляет свои «галлюцинации» (как назвали бы их, будь переводчик искусственным интеллектом) и по пути теряет глубину.
Дмитрий Смирнов-Садовский предлагает несколько вариантов перевода, но мы возьмем только один, самый любопытный на наш взгляд:
где точка опоры? —
в реке адамов листок
с сонным паучком
Явного «путешествия» нет, «сон» в прямом значении. «Насекомое» стало «паучком» в уменьшительной форме. Но самое интересное в первых двух строках. Для [ёрубэ] выбран образ «точки опоры», напоминающий об Архимеде, переворачивающем Землю, а лист павловнии стал фиговым листком из авраамических религий, которым Адам прикрывал наготу. То есть у нас две подряд ярких отсылки к западной культуре. Повод поискать глубинные смыслы.
А вот англоязычная переводчица, проживающая в Японии, Габи Греве (Gabi Greve) постаралась как можно полнее раскрыть именно поверхностный смысл, наблюдение натуралиста:
floating around
on a paulownia leaf, this insect
sleeps on its trip .
Цель путешествия и риторический вопрос «когда?» совсем исчезли, а насекомое просто спит и плывет.
Какой вариант нам выбрать для нашего перевода? Хочется сохранить хотя бы второй уровень смысла: насекомое как образ человека. Начать нужно как натуралист, а в конце, в панчлайне объявить о метафоре. И панчлайном лучше выбрать вопрос из первой строки, «когда {будет} надежное место?»
Никак не идет из головы находка Веры Марковой с «просыпанием на берегу». Уподобимся Соколову-Адамчику и похитим решение Марковой.
И можно даже переключить точку зрения, вложив вопрос в уста насекомого, прямой речью: «Когда доплыву?» — так жук станет человечнее.
Но называть конкретное насекомое, скорее, не правильно. Если это метафора человека и конкретно автора, нужно что-то уничижительное, допустим, «букашка».
