Думала, буду встречать Пасху в одиночестве, а обрела в этот светлый праздник дочь и внучку

Пасхальное утро встретило меня запахом ванили и сдобы. Я наблюдала в окно, как прохожие несут в руках корзинки. Мои куличи уже стояли на столе

Раздался резкий звонок. Я поправила платье. Не люблю, когда застают врасплох.

На пороге стояла девушка. Лет 25, с синими глазами, которые смотрели на меня с надеждой и страхом одновременно. За её спиной пряталась девочка лет семи, крепко вцепившаяся в материнскую руку.

– Здравствуйте, – произнесла девушка. – Вы Нина Петровна?

Я кивнула, всё ещё не понимая, кто передо мной.

– Я Кира. Дочь... дочь вашего мужа.

Мир качнулся.

– У Сергея не было детей, – еле выдавила. – Я бы знала.

– Он знал, – сказала Кира. – Но вы появились в его жизни позже. А я родилась до.

Девочка выглянула, в её лице вдруг проступило что-то до боли знакомое – разрез глаз, линия скул.

– Меня зовут Таня, – представилась она. – Вы моя бабушка

Вопрос повис в воздухе. Я вспомнила, как Сергей перед смертью просил меня сходить в другой конец города, найти кого-то. Я отмахнулась, списав на бред. А он знал. Знал и молчал.

– Заходите, – я отступила в сторону, чувствуя, как внутри всё обрывается. – Входите уже.

Кухня встретила их запахом выпечки. Кира остановилась на пороге, глядя на накрытый стол.

– Я всё думала, как к вам подойти, – заговорила она. – Мама умерла. Сказала, чтобы я разыскала вас, когда буду готова. Вот... собралась.

– Почему сейчас? – спросила я.

– Тане нужна семья, – просто ответила Кира. – И мне кажется, вы – единственный человек, который поймёт.

Таня уже рассматривала фотографии на стенах.

– А это ваш муж? – спросила она, указывая на снимок, где мы с Сергеем стоим на фоне моря.

– Да, – я сглотнула ком. – Твой дедушка.

– Он красивый, – серьёзно сказала девочка. – Как мама.

Я поставила чайник, пытаясь унять дрожь. Сколько раз я проклинала ту женщину, что была до меня. Сколько ночей не спала, ревнуя к прошлому. А теперь её дочь стояла на моей кухне, а внучка разглядывала мои книги.

– Садитесь к столу, – сказала я, достав ещё две чашки. – У меня куличи. К Пасхе пекла.

Чай мы пили в молчании. Таня отломила кусочек кулича, прикрыла глаза.

– Вкусно, – вынесла вердикт.

Кира смотрела на меня исподлобья, словно ждала приговора.

– Вы не сердитесь? – спросила она наконец.

Я посмотрела на девочку, которая жевала мою выпечку, устраиваясь на стуле, где когда-то сидел Сергей. На её светлые волосы, такие же как у него. На пальцы – длинные, музыкальные.

– Поздно сердиться, – ответила я. – Сергей ушёл два года назад. А вы – живые.

Я подвинула к девочке вазочку с цукатами и конфетами.

– Бери, Таня. Это для тебя.

Кира вдруг заплакала. Я протянула руку, накрыла её пальцы.

– Что ж ты сразу не пришла? – спросила я. – Зачем три года ждала?

– Боялась, – выдохнула она. – Думала, вы прогоните.

– Куда ж я вас прогоню, – я вытерла глаза уголком фартука. – Пасха же. Время прощать.

Я накрыла стол. Мы побились яйцами крашеными.

– Христос воскрес, – произнесла я, глядя на них.

– Воистину воскрес, – ответила Кира, и в её голосе впервые прозвучало спокойствие.

За окном ударили колокола. Таня подбежала к подоконнику.

– Красиво, – прошептала она.

Я подошла, встала рядом. В отражении увидела их лица – дочери и внучки. И своё, счастливое, таким я его не видела уже много лет.

– Ты приходи, – сказала я Кире. – Всегда. Не жди особого дня.

Кира кивнула, и я увидела в ней ту девочку, которая когда-то, возможно, тоже ждала, что её примут.

За окном всё ещё звонили колокола, а на моей кухне пахло счастьем.