Он сказал это за десертом. Прямо при своих родителях.
- «Я вас всех тут содержу, между прочим. И твою маму, кстати, тоже, когда она приезжает».
За столом сидели его отец и мать. Виктор Петрович, бывший военный, привыкший молчать и кивать. И Галина Сергеевна, та, которая всегда считала, что её сыночек лучше всех женился, а невестка ему не ровня.
Я отложила вилку. Не стукнула, нет. Аккуратно положила на край тарелки. Пирог с мясом и картошкой, который пекла два часа, вдруг перестал пахнуть от моего негодования.
Я сказала: - «Олег, назови три вещи, которые ты купил для дома за последний месяц».
Он поправил ворот рубашки. Привычка, когда нервничает.
Он начал: - «Ипотека».
- «Ипотека идёт с общего счёта. И ты прекрасно знаешь, что каждый месяц я перевожу туда половину».
Галина Сергеевна поджала губы. Она не любила, когда я перебиваю её сына.
Олег продолжил: - «Бензин. И страховка на машину».
- «Бензин – на твою машину. На которой ты ездишь на работу. А я – на метро, потому что вторую машину мы не потянем. Страховка – тоже твоя».
Он замолчал. Потому что третьего не было. Вообще не было. За последний месяц он не купил ни пачки молока, ни зубной пасты, ни лампочки в прихожую.
Виктор Петрович кашлянул в кулак.
Я встала, подошла к серванту, достала папку. Толстую, в синей обложке. Сев за стол, открыла её.
- «Олег, я бухгалтер. Я всю жизнь считаю деньги. Твои, свои, наши. Хочешь посмотреть?»
Он побледнел. Потому что знал, что там. Но родители его не знали.
Я начала перелистывать страницы. Не спеша. Чтобы каждый успел понять.
- «Две тысячи восемнадцатый год. Я в декрете. Моя зарплата – двенадцать тысяч пособия. Всё остальное – твои семьдесят. Ты платишь ипотеку, двадцать три. Коммуналку, пять. Остаётся сорок две. Продукты на троих – семнадцать тысяч. Памперсы, смесь, одежда ребёнку – восемь. Аптечка – ещё три. Итого – двадцать восемь. Остаток – четырнадцать тысяч. На что они ушли, Олег?»
Он молчал.
- «На твои сигареты. На кофе в кофейне. На новый шуруповёрт, который так и лежит в гараже нераспакованный».
Галина Сергеевна открыла рот.
- «Две тысячи двадцать второй, – продолжала я. – Я уже работаю, зарплата семьдесят три. Твоя – восемьдесят шесть. На семью из моей зарплаты ушло пятьдесят одна тысяча в месяц. Из твоей – ипотека, бензин, страховка – тридцать пять. Остаток твоей зарплаты – пятьдесят одна тысяча. Каждый месяц. Куда они ушли, Олег? На наушники за двадцать пять? На подписки на три сервиса? На обеды в ресторане, пока я ем контейнер с гречкой на работе?»
Он стукнул ладонью по столу. Задребезжали чашки.
- «Хватит!»
Я сказала спокойно: - «Нет. Не хватит. Потому что сейчас ты зарабатываешь девяносто семь. Я – восемьдесят четыре. Кредиты выросли до тридцати двух. Коммуналка – до семи с половиной. Школа и секции ребёнка – двенадцать. Продукты – двадцать пять. Бытовая химия, одежда, лекарства, подарки, репетиторы – ещё восемнадцать. Итого – девяносто четыре тысячи в месяц на семью. Из них ты платишь ипотеку и бензин. Всё остальное – я».
Я закрыла папку.
- «Ты не кормишь семью, Олег. Ты оплачиваешь часть счетов. А я – всё остальное. И ещё тебе на сигареты остаётся».
Виктор Петрович медленно повернулся к сыну.
- «Правда?» – спросил он тихо.
Олег не ответил.
Галина Сергеевна заговорила. Голос у неё был визгливый, как у старого радио.
- «Рита, ну зачем ты при нас? Зачем унижаешь мужа? Это же семейное дело!»
- «Так он сам при вас сказал, что содержит меня и всю семью. Я просто уточнила. С цифрами».
Она встала. За ней – Виктор Петрович. Молча, тяжело поднялся.
- «Мы поедем, – сказала Галина Сергеевна. – Олег, позвони».
Они ушли. Хлопнула дверь.
Я сидела за столом. Пирог остыл. Олег смотрел в тарелку.
- «Зачем, – спросил он. – Зачем ты при маме меня так?»
- «А зачем ты при маме сказал, что я ничего не делаю?»
Он ничего не сказал.
Я встала, собрала тарелки. Чайник закипел. Я разлила чай, поставила чашку перед ним.
- «Олег, я люблю тебя. Правда. Но двенадцать лет слушать, как ты обесцениваешь всё, что я делаю, – это слишком. Цифры не врут. И ты это знаешь».
Он взял чашку. Молчал долго. Потом сказал: - «Я завтра переведу на общий счёт ещё двадцать сверху».
- «Хорошо».
- «И маме позвоню. Скажу, что сам виноват».
- «Хорошо».
Он допил чай и ушёл в спальню. Я осталась на кухне. Руки не дрожали. Потому что я ждала этого разговора. С тех пор как он впервые сказал при моей маме: - «Ты на моей шее сидишь».
Сейчас он ушёл. Но я знаю: через неделю он снова начнёт. Не со зла. Просто привык. Привык, что всё решается само. Что я молча оплачиваю, закрываю, доделываю.
Но теперь я не буду молчать. Потому что папка с цифрами лежит на видном месте. И он сам может открыть её в любой момент.
Я выключила свет на кухне. Пошла проверять, как делает уроки дочка.
А как вы думаете: я правильно поступила, что разложила всё при родителях мужа? Или надо было говорить с ним наедине, без свидетелей?
Жду ваши мнения в комментариях. Подписывайтесь, готовлю для вас новые семейные истории, будем вместе рассуждать.