У каждого человека есть последнее слово. Но только у некоторых это слово произносится в особых обстоятельствах — когда ты привязан к стулу, когда стрелки на часах показывают время, которое ты знаешь заранее, когда в комнате стоят люди, чья работа — наблюдать за твоей смертью.
Что говорят в такой момент?
Это зависит от человека. Одни плачут и просят прощения. Другие молятся. Третьи благодарят близких. Но среди сотен задокументированных последних слов есть такие, которые невозможно забыть — не потому что они трогательные или мудрые, а потому что они обнажают то, что внутри. До самого дна.
Перед вами — последние слова людей, которых мир знает под именами «клоун-убийца», «дюссельдорфский вампир», «зверь из Биркеншоу». Слова, сказанные в последние минуты жизни. Без редактуры. Без маски.
Как возникла традиция последнего слова
Чтобы предсмертные слова осуждённого вошли в историю, нужно одновременно несколько условий: публичная казнь, быстрая смерть и люди, которые записали услышанное. В античные времена эти условия соблюдались редко — изощрённые способы убийства растягивали агонию на часы и сутки, и никаких эффектных финальных реплик не получалось.
Всё изменилось с появлением гильотины, виселицы и позднее — электрического стула и смертельной инъекции. Смерть стала быстрой. Казни — хоть и перестали быть массовыми зрелищами — допускали нескольких свидетелей: журналистов, родственников жертв, тюремных капелланов.
И вот тогда заговорили те, кто молчал годами.
В США система последнего слова закреплена официально. Каждый осуждённый вправе произнести последнее заявление — и эти слова протоколируются. Штат Техас, лидер американских казней, публикует их открыто: на сайте Управления уголовной юстиции лежит полный список всех казнённых с 1982 года — с именами, датами и последними словами.
Читать это — странный опыт. Там есть раскаяние, любовь, страх, злоба, философия, иногда — чёрный юмор. И иногда — нечто такое, что остаётся с тобой надолго.
Тед Банди: «Я хотел бы передать горячий привет моим родным и друзьям»
24 января 1989 года. Тюрьма штата Флорида. 7:15 утра.
К этому моменту Теду Банди было сорок два года. За его спиной — признанные убийства более тридцати женщин, хотя сам он так и не назвал точной цифры. Побеги из тюрьмы. Десятилетие судебных апелляций, во время которых он умудрялся манипулировать всеми вокруг — адвокатами, психологами, журналистами, влюблёнными в него женщинами.
За неделю до казни Банди попросил об интервью с психологом доктором Джеймсом Добсоном. Говорил о причинах своего «перерождения в монстра». Обвинял порнографию. Выглядел раскаявшимся, тронутым, человечным. Это был последний манипулятивный акт его жизни.
На самом стуле он сказал что-то совершенно другое. Скупо, почти нейтрально: он хотел бы передать привет родным и друзьям.
Снаружи тюрьмы стояла толпа — более двух тысяч человек. Они жгли фейерверки, пели и танцевали. Держали плакаты. После того как официально объявили о смерти Банди — радовались открыто.
Тело кремировали. Пепел по его просьбе развеяли над Каскадными горами. В тех самых горах, где он сбросил тела четырёх своих жертв. Это было его последним актом символического контроля.
Карл Панцрам: «Шевелись, ублюдок! Я бы мог повесить дюжину человек, пока ты валяешь дурака!»
Карл Панцрам — имя, которое в США начала XX века было синонимом чистого, незамутнённого зла. Воровство, поджоги, изнасилования, убийства. Он признавался в двадцати одном убийстве. Сидел в тюрьмах с детства, ненавидел всё и всех — включая себя.
Когда его вели на виселицу в 1930 году, палач медлил. Замешкался с верёвкой. Путался.
Панцрам смотрел на него без страха, без молитвы, без раскаяния. И сказал: «Шевелись, ублюдок! Я бы мог повесить дюжину человек, пока ты валяешь дурака!»
Это были его последние слова. Не обращение к Богу. Не прощание с кем-то. Просто — раздражение на некомпетентность.
Что делать с такими словами? Их не объяснить ни психологией, ни биографией. Просто человек до конца оставался тем, кем был.
Джон Уэйн Гейси: «Поцелуйте меня в задницу»
Джон Уэйн Гейси известен под прозвищем «клоун-убийца». Не потому что он был клоуном по натуре — а потому что буквально выступал на детских праздниках в образе клоуна Поуго. Между выступлениями он изнасиловал и убил тридцать три молодых человека, спрятав большинство тел под полом собственного дома в Чикаго.
10 мая 1994 года его казнили смертельной инъекцией.
Незадолго до смерти у него спросили, есть ли что сказать. Он ответил. Два слова, точнее — устойчивое выражение: «Поцелуйте меня в задницу».
Никакого раскаяния. Никакой философии. Просто финальный жест — такой же грубый и циничный, каким, вероятно, был весь его внутренний мир.
Палач долго не мог найти вену. Процедура затянулась. Гейси ждал — и наблюдал за происходящим с видом человека, которого всё это утомляет.
Петер Кюртен, «Дюссельдорфский вампир»: «Услышу ли я звук собственной крови?»
В 1931 году в Германии на гильотину привели Петера Кюртена — человека, которого пресса называла «Дюссельдорфским вампиром». Маньяк, действовавший в конце 1920-х годов, признался в девяти доказанных убийствах и десятках нападений. Следствие подозревало его в причастности к шестидесяти девяти преступлениям.
Перед казнью он задал палачу вопрос — совершенно спокойно, почти с академическим интересом. Буквально: «Хотелось бы знать — когда меня обезглавят, успею ли я хотя бы на мгновение услышать звук собственной крови, вытекающей из моей шеи? Это было бы приятным завершением всех удовольствий».
Этот вопрос не выдуманный. Он задокументирован. И он, пожалуй, самый тревожный в этом списке — потому что в нём нет ни злобы, ни страха. Только любопытство. Холодное, клиническое, нечеловеческое.
Психиатры, изучавшие Кюртена, писали о патологическом влечении к крови, которое, судя по этому вопросу, не покинуло его до последней секунды.
Тимоти Маквей: «Я — властелин своей судьбы. Я — капитан собственной души»
11 июня 2001 года. Тимоти Маквей умирал с поэзией на устах.
Маквей — террорист, устроивший в 1995 году взрыв федерального здания в Оклахома-Сити. 168 погибших, в том числе девятнадцать детей. До 11 сентября 2001 года это был крупнейший террористический акт на территории США.
Перед смертельной инъекцией он зачитал строчки из стихотворения Уильяма Эрнеста Хенли «Непобедимый» — стихотворения о несломленном духе, написанного поэтом, которому ампутировали ногу.
«Я — властелин своей судьбы. Я — капитан собственной души».
Именно так. Человек, убивший ста шестьдесят восемь человек, уходил с ощущением собственного величия. Никакого раскаяния. Никакого признания чужой боли. Только — стихи о несгибаемости.
Это особый тип последнего слова: не злоба, не просьба о прощении, а нарратив о себе. Нарратив, в котором убийца — герой собственной трагедии. И ему, судя по всему, было важно уйти именно так.
Питер Мануэль, «Зверь из Биркеншоу»: «Сделайте громче радио, и я спокойно уйду»
Питер Мануэль убивал в Шотландии в 1956-1958 годах. Восемь доказанных жертв, восемнадцать — под подозрением. Сам вёл своё дело в суде, сам допрашивал свидетелей — и делал это с такой дерзостью и умом, что произвёл на присутствующих впечатление, несопоставимое с тяжестью обвинений.
На виселице в 1958 году он произнёс фразу, которую потом цитировали много раз: «Сделайте громче радио, и я спокойно уйду».
В этих словах нет страха. Нет раскаяния. Нет даже особой злобы. Есть только — просьба об удобстве. Как будто ему предстояло лечь спать под музыку.
Адольф Эйхман: «Да здравствует Германия! Я готов»
1 июня 1962 года в Израиле. Адольф Эйхман — один из главных организаторов Холокоста, человек, управлявший логистикой уничтожения миллионов людей. Его поймали в Аргентине, куда он бежал после войны. Судили в Иерусалиме. Повесили.
Перед казнью он говорил долго и обстоятельно. Приветствовал Германию, Аргентину и Австрию — страны, с которыми его связала жизнь. Говорил, что был обязан выполнять приказы и служил своему знамени. Закончил так: «Я готов».
Философ Ханна Арендт, присутствовавшая на процессе, написала потом знаменитую книгу «Банальность зла» — о том, что Эйхман не был монстром в привычном смысле. Он был бюрократом. Исполнителем. Человеком без воображения, который просто делал то, что ему говорили. И его последнее слово идеально это подтверждало: никакой рефлексии. Только формальности. Только — «я готов».
«Чёрный Джек» Кетчум: «Скоро буду в аду, парни»
Томас Кетчум по прозвищу «Чёрный Джек» — ковбой и грабитель поездов, действовавший на рубеже XIX-XX веков на американском Юго-Западе. Его казнили через повешение в 1901 году в Нью-Мексико.
Перед тем как взойти на эшафот, он сказал конвоирам: «Скоро буду в аду, парни, ещё до того, как вы начнёте завтракать. Бодрее, ребята!»
Казнь пошла не по плану. Верёвка была слишком длинной — и при падении отделила голову Кетчума от тела. Присутствующие были в шоке. Сам он об этом уже не узнал.
Что всё это значит
Изучая последние слова, замечаешь несколько закономерностей. Большинство осуждённых — даже самые жестокие — говорят о любви к близким, просят прощения у семей жертв, благодарят тюремных служащих. Раскаяние есть у многих.
Но те, чьи слова запоминаются на десятилетия — другие. Их объединяет одно: они до конца оставались собой. Не надели маску для последнего выхода. Не сыграли роль раскаявшегося — потому что раскаяния не было. Или потому что им было неважно, что о них подумают.
Джеймс Лукас, убийца, сидевший в Алькатрасе, незадолго до смерти сказал: «Хорошие люди всегда так уверены, что они правы».
Это, возможно, самое точное из всех последних слов. Не оправдание. Не злоба. Просто — наблюдение. Которое, если думать о нём долго, становится неудобным.
Эпилог
У людей, наблюдавших казни, часто спрашивали: что вы чувствуете, когда слышите последнее слово осуждённого?
Большинство говорят одно и то же: не злорадство и не сочувствие. Что-то ближе к растерянности. Потому что в последние секунды человек перестаёт быть монстром из газетных заголовков — и становится просто человеком. С голосом. С интонацией. С чем-то своим, личным, странно узнаваемым.
Это, наверное, самое неудобное в этих историях.
Как вы думаете — что важнее: то, что человек сделал в жизни, или то, как он из неё ушёл? Напишите в комментариях.