Правдивая история, записанная с чужих слов одним американским джентльменом, который питает слабость к хорошим сигарам и плохим переводам*
---
## Глава 1, в которой встречаются две знаменитости и одна из них сильно нервничает
Должен сразу предупредить читателя: я никогда не встречал Ивана Андреевича Крылова лично. Во-первых, потому что он жил в позапрошлом веке и, по самым скромным подсчетам, умер лет за двадцать до моего рождения. А во-вторых, даже если бы мы встретились, я вряд ли смог бы поддержать разговор — мой русский ограничивается умением заказывать водку и проклинать погоду, что, впрочем, для России вполне достаточно.
Но история, которую я собираюсь рассказать, дошла до меня через третьи, четвертые и, кажется, даже двадцать пятые руки. А поскольку я родом из Миссури, а там каждый уважающий себя житель умеет отличить правду от вымысла хотя бы настолько, чтобы не купить дохлую лошадь во второй раз, — я беру на себя смелость изложить её с максимально возможной точностью.
Итак, представьте себе Петербург, 1825 год от Рождества Христова. Зима, разумеется. В Петербурге всегда зима, и если какой-нибудь путешественник скажет вам, что видел там лето, — знайте: либо он лжёт, либо ему подсунули фальшивый календарь.
В маленькой, прокуренной комнате, заваленной книгами, рукописями и, судя по всему, остатками вчерашнего обеда, сидел Иван Андреевич Крылов. Он был в халате, который когда-то, вероятно, имел определённый цвет, но теперь его можно было классифицировать просто как «тёмный». На столе перед ним возвышалась гора бумаг, а в правой руке он держал гусиное перо, которым, впрочем, не писал, а почёсывал левое ухо.
— Иван Андреевич! — закричал слуга, вбегая в комнату с таким видом, будто за ним гналась вся французская армия. — Там это... того... гостья!
Крылов медленно, с достоинством человека, который никуда не торопится потому, что всё равно никуда не успеет, повернул голову.
— Какая гостья? — осведомился он. — Если опять эта графиня с очередной басней, которую она якобы сочинила сама, но на самом деле переписала из Лафонтена, скажи, что меня нет дома.
— Да не графиня! — слуга замахал руками. — Там ворона!
— Ворона? — Крылов нахмурился. — Ты хочешь сказать, что какая-то ворона пришла ко мне в гости и ты, болван, её впустил? С каких это пор у меня принимают птиц?
— Так она не простая! — слуга перекрестился. — Она говорящая! И, кажись, из Москвы. У неё манера говорить — закачаешься. «Карр-р» через каждое слово.
Крылов отложил перо и вздохнул. Он был человеком, которого вообще трудно было чем-либо удивить, но говорящая ворона из Москвы — это даже для него было ново.
— Ну что ж, — сказал он, запахивая халат и пытаясь принять более-менее приличный вид. — Зови. Посмотрим, что за птица.
В комнату влетела Ворона.
Я должен описать её для тех, кто никогда не имел удовольствия видеть это создание воочию. Представьте себе обычную ворону — чёрную, нахальную, с глазами-бусинками, которые смотрят на вас так, будто вы должны им денег. А теперь увеличьте её раза в два, добавьте на шею маленькую золотую цепочку с ключиком, а в глазах — такое выражение превосходства, какое бывает только у парижских официантов и московских консьержек.
И всё это существо уселось прямо на стол Крылова, сбросив при этом пачку рукописей на пол.
— Иван Андреевич, полагаю? — каркнула Ворона. — Карр-р-р. Рада познакомиться. Я Ворона-Москвичка. Может, слышали? У меня блог, подписчиков — тьма. Триста лет стаж, между прочим.
Крылов смотрел на неё с выражением лица, которое я бы описал как смесь изумления и гастрономического интереса. По правде говоря, он размышлял, не зажарить ли эту нахалку.
— Блог? — переспросил он. — Это что за зверь такой?
— Ну да, вы ж старый, — Ворона махнула крылом. — Не важно. Я по делу. У меня к вам интервью. Для канала. Мои подписчики хотят знать правду.
— Какую правду? — насторожился Крылов.
Ворона вытащила откуда-то из-под крыла листок бумаги и развернула его с таким видом, будто собиралась зачитывать приговор.
— Есть у вас басня, — начала она, — называется «Ворона и Лисица». Знаете такую?
Крылов кивнул.
— Ну так вот, — Ворона ткнула в листок когтем, — я хочу с вами поговорить вот об этих строках. Цитирую: «Вороне где-то Бог послал кусочек сыру; на ель Ворона взгромоздясь, позавтракать было совсем уж собралась, да позадумалась, а сыр во рту держала». И дальше эта рыжая мошенница начинает петь дифирамбы, а наша героиня, стало быть, каркает и сыр теряет.
Ворона подняла глаза от бумаги и уставилась на Крылова с таким видом, будто он лично украл у неё этот сыр.
— И вы хотите сказать, — продолжала она, повышая голос, — что Ворона настолько глупа, что повелась на лесть какой-то лисы? Что она, как последняя дура, разинула клюв и всё профукала? Да вы понимаете, что это клевета на весь наш род?!
Крылов откинулся на спинку стула. Честно говоря, он ожидал многого от этой встречи, но такого поворота не предвидел.
— Позвольте, — начал он миролюбиво, — это же басня. Иносказание. Мораль: лесть гнусна и вредна. При чём тут вообще...
— А при том! — перебила Ворона. — Вы нас выставили дурами доверчивыми! А на самом деле? Да я за триста лет в Москве таких лис видала — за сто вёрст обходила. И сыр мой никто не уносил! Никогда! Потому что мы, вороны, — птицы умные, осторожные, с характером. А вы что написали? «От радости в зобу дыханье сперло»! Спёрло, понимаешь! Да у меня от ваших басен дыханье спирает, только не от радости, а от возмущения!
— Но это же Лафонтен! — попытался защищаться Крылов. — Я, можно сказать, переложил французский сюжет на русские нравы. У Лафонтена тоже ворона сыр теряет!
— А мне плевать на вашего Лафонтена! — каркнула Ворона. — Он вообще француз, а они, сами знаете, что едят. Но вы-то русский писатель! Вы могли бы и честно написать! Могли бы показать, что Ворона не лыком шита, что она эту лису на чистую воду выводит! А вы? «Вещуньина с похвал вскружилась голова»! Кружилась, понимаешь! Да у меня от вашей басни голова кружится!
Тут Ворона распалилась не на шутку. Она начала летать по комнате, сшибая книги с полок и разбрасывая перья.
— И этот носок! — кричала она. — «Какие перышки, какой носок!» Да мой носок — моя гордость! Им можно такого жука из-под коры достать, что любая лиса удавится! А вы его в качестве комплимента подали, да ещё ироничного! Нет чтобы написать: «Какой носок! Любой жук трепещет!» Так ведь нет...
Крылов сидел, закрыв лицо руками. Надо сказать, что он вообще не любил скандалов. Он любил поесть, поспать и иногда — сочинить басню. А тут такое...
В этот момент дверь распахнулась, и в комнату вошли двое.
## Глава 2, в которой появляются миротворцы и начинается коллективное творчество
Первой в комнату вплыла Ядвига. Я не могу подобрать другого слова — именно вплыла. На ней была шляпа, которую можно было бы назвать произведением искусства, если бы искусство вдруг решило сойти с ума и поселиться на голове одной женщины. Перья, ленты, какие-то блестящие штучки, которые, кажется, двигались сами по себе, — всё это создавало впечатление, что у Ядвиги на голове не шляпа, а маленький, но очень активный зоопарк.
За ней, размахивая руками и что-то бормоча, шёл Артист. Он был в пальто, которое могло принадлежать любому веку от восемнадцатого до двадцать первого, и с таким выражением лица, будто репетировал роль Чацкого в домашнем театре.
— Ядвига! Артист! — каркнула Ворона, приземляясь обратно на стол. — Вы-то здесь как?
— Услышали шум, — спокойно ответила Ядвига, оглядывая комнату с профессиональным интересом. — А тут, я смотрю, литературная дискуссия. Или, судя по разбросанным перьям, литературная драка.
Крылов поднял голову и уставился на новых гостей с выражением человека, который уже перестал чему-либо удивляться и теперь просто ждёт, когда это безумие закончится.
— Позвольте представить, — начала Ворона, немного успокаиваясь. — Это Ядвига, ведьма международного класса. А это Артист, он всё цитирует, но иногда к месту. А это, — она кивнула на Крылова, — собственно, объект моего негодования. Иван Андреевич, баснописец.
— Очень приятно, — сказала Ядвига, присаживаясь на единственный свободный стул (предварительно смахнув с него гору бумаг на пол). — Слышала о вас. «Лебедь, рак и щука» — это гениально. А «Волк на псарне» я вообще наизусть знаю.
Крылов несколько приободрился.
— Ну, это... спасибо, — пробормотал он. — А что касается «Вороны и Лисицы», то я, право, не хотел никого обидеть...
— Не хотели?! — снова завелась Ворона. — А получилось! Вы нас выставили...
— Дорогая, — вмешался Артист, впервые подавая голос. Он говорил с интонацией человека, который привык, что его слушают. — «Всё это было бы смешно, когда бы не было так грустно». Но давайте разберёмся спокойно.
Он подошёл к столу, взял листок с басней и начал читать вслух, театрально жестикулируя:
— «Уж сколько раз твердили миру, что лесть гнусна, вредна; но только всё не впрок». Заметьте, — обратился он к Вороне, — здесь не о глупости вороны речь, а о вреде лести. Героиня, можно сказать, пострадала за человечество. Или за птичество.
— Но почему именно ворона?! — не унималась та. — Почему не сорока? Не галка? Не попугай какой-нибудь экзотический?
— Потому что сорока — воровка, — спокойно ответил Артист. — Галка — мелковата. Попугай — не наш, импортный. А ворона — птица видная, солидная. В ней есть... как бы это сказать... масштаб.
Крылов кивнул, с удивлением обнаружив в Артисте неожиданного союзника.
— Именно! — подхватил он. — Ворона — это образ. Символ. Она же ещё и вещунья, в народе говорят. Вот я и написал: «Вещуньина с похвал вскружилась голова». Тут и мистика, и характер.
— Вещуньина, — фыркнула Ворона. — Предсказательница, значит. И что я предсказала? Что сыр выпадет?
Ядвига, до сих пор молчавшая, вдруг рассмеялась. Смех у неё был такой, что стекла в окнах слегка задребезжали.
— А знаете что, — сказала она, — а давайте-ка мы все вместе напишем новую версию этой басни. Такую, где Ворона не лохушка, а умница, а Лиса получает по заслугам.
Крылов открыл было рот, чтобы возразить, но Ядвига подняла руку.
— Не спорьте, Иван Андреевич. Вы своё уже написали, и басня ваша, между прочим, замечательная. Но раз уж мы тут собрались, давайте похулиганим. В конце концов, — она улыбнулась своей загадочной ведьмовской улыбкой, — кто, если не мы?
Артист немедленно загорелся идеей.
— Гениально! — воскликнул он. — «Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь», но в этом случае поучимся у самой жизни! Давайте!
Ворона задумалась. С одной стороны, ей хотелось продолжать скандалить. С другой — возможность написать басню, где Ворона выходит победительницей, была слишком заманчивой.
— Ладно, — каркнула она. — Уговорили. Но писать буду я!
— Это вряд ли, — усмехнулся Крылов, на которого, кажется, начала действовать общая атмосфера безумия. — Когтями по бумаге выводить буквы — то ещё удовольствие. Давайте я буду писцом. А вы диктуйте.
— Договорились, — кивнула Ворона.
## Глава 3, в которой рождается новая басня, а старые обиды тают
Крылов взял чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу и приготовился писать. Ворона расхаживала по столу, собираясь с мыслями. Ядвига закурила длинную сигарету (откуда она её взяла в петербургской квартире 1825 года — остаётся загадкой). Артист встал в позу, готовый в любой момент вставить цитату.
— Начинаем! — торжественно объявила Ворона. — Заглавие оставим то же. «Ворона и Лисица». Но содержание... О, содержание будет другим!
Она прошлась ещё пару раз, потом остановилась и начала диктовать:
— «Уж сколько раз твердили миру, что лесть гнусна, вредна...» Это оставим, это правильно. Дальше.
Крылов записал.
— Теперь: «Вороне где-то Бог послал кусочек сыру...» Тоже оставим, без сыра никак. Но дальше...
Ворона замолчала, задумавшись. Артист подошёл к ней.
— Может, так: «На ель Ворона взгромоздясь, не стала сразу есть, а огляделась. Зачем спешить? Сыр никуда не денется»?
— Хорошо! — одобрила Ворона. — Записывайте: «На ель Ворона взгромоздясь, не стала есть, а призадумалась глубоко. „Сыр, — думает, — хорош, но где гарантия, что он не краденый? Вдруг эта лиса, что внизу бежит, за ним охотится?“»
Ядвига рассмеялась:
— О, уже интересно! Паранойя — это по-нашему.
— Не паранойя, — поправила Ворона, — а опыт. Триста лет в Москве — не шутка. Тут без паранойи не выживешь. Пишите дальше.
Крылов писал, и чем дальше, тем больше ему самому начинала нравиться эта игра.
— «Лисица видит сыр, Лисицу сыр пленил. Плутовка к дереву на цыпочках подходит, вертит хвостом, с Вороны глаз не сводит». Это оставим, это хорошо, характерно.
— Оставим, — согласилась Ворона. — Но теперь самое главное. Дальше Лисица начинает петь дифирамбы. И вот тут Ворона должна проявить себя!
— Давай, — подбодрила Ядвига.
Ворона набрала побольше воздуха и начала вещать:
— Лисица говорит: «Голубушка, как хороша! Ну что за шейка, что за глазки!» А Ворона слушает и думает: «Знаем мы эти комплименты. Вчера та же лиса сороке говорила, что у той хвост лучше павлиньего, а наутро сорока без хвоста осталась». Пишите!
Крылов заскрипел пером.
— Дальше. Лисица: «Какие перушки, какой носок!» А Ворона ей мысленно: «Носок у меня и правда хорош. Им я, между прочим, в прошлом году такого жука из-под коры достала, что ты, лиса, от зависти неделю икала». Но вслух — ни слова. Молчит, улыбается.
— А сыр? — спросил Артист. — Сыр-то во рту?
— Во рту, — кивнула Ворона. — Но не каркает же она, в самом деле. Она умная птица. Слушает и помалкивает.
Лисица, видя, что комплименты не действуют, заходит с другой стороны: «И, верно, ангельский быть должен голосок! Спой, светик, не стыдись!»
И тут Ворона — внимание! — не каркает, а аккуратно перекладывает сыр из клюва в лапу. И говорит человеческим голосом: «А что, милая, голосок у меня и правда ангельский. Только вот петь я не буду. Потому что, когда я пою, у меня сыр изо рта падает. А сыр этот, между прочим, мне не Бог послал, а я сама у того жука выменяла на три хлебные крошки. Так что петь я буду тогда, когда доем».
В комнате повисла тишина. Потом Ядвига расхохоталась. Артист захлопал в ладоши. Даже Крылов, который сначала относился к затее скептически, улыбнулся.
— А Лисица? — спросил он.
— А Лисица, — продолжила Ворона, — осталась с носом. И с пустым брюхом. И пошла она прочь, поджав хвост, а Ворона ей вслед крикнула: «Заходи, если что! Я тебе ещё комплиментов подкину — на хвост нанижешь!»
Артист подпрыгнул на месте:
— Браво! Браво! Вот это поворот! «Сыр выпал — с ним была плутовка такова» превращается в «Лиса ушла — с ней ничего не было, а Ворона сыр доела и птичкам раздала»!
— Не совсем, — вмешалась Ядвига. — Я бы добавила немного магии. Ворона ведь не простая, она московская. Пусть у неё этот сыр будет волшебным. Лиса его хотела украсть, а он возьми и превратись у неё в зубах в камень. Или в лягушку.
— О! — Ворона загорелась. — Точно! Пишите: Лиса цап сыр — а он лягушкой и обернулся! И прыг от лисы в болото! А лиса с перепугу — в кусты! А Ворона сидит на ветке и каркает от смеха.
Крылов записал последние строки, потом отложил перо и оглядел получившийся лист. Честно говоря, это была самая странная басня, которую он когда-либо сочинял. Но в ней было что-то такое... живое, настоящее.
— Знаете, — сказал он задумчиво, — а ведь в этом что-то есть. Ваша версия, может, и не заменит мою, но она имеет право на существование. Как альтернативный взгляд на события.
— Альтернативный взгляд! — фыркнула Ворона, но уже без злости. — Ладно, Иван Андреевич, мир. Я на вас больше не сердита. Но если ещё раз про ворон напишете — сначала со мной посоветуйтесь.
— Договорились, — улыбнулся Крылов.
**Глава 4, в которой Артист декламирует новую басню, а слушатели требуют продолжения банкета**
Когда страсти окончательно улеглись, а вино в бокалах и блюдечке заметно убавилось, Артист, до сих пор хранивший торжественное молчание, поднялся со своего места. Глаза его горели тем особенным огнём, который бывает у людей, готовящихся произнести нечто важное.
— Господа! — провозгласил он, взяв со стола исписанный Крыловым лист. — Позвольте мне, как человеку театра, представить наше совместное творение публике. Думаю, Иван Андреевич не будет против, если я прочту это вслух?
Крылов, который как раз дожевывал очередной пирожок, махнул рукой:
— Читайте, читайте. Всё равно уже ничего не исправить.
Артист откашлялся, принял величественную позу и начал:
**Ворона и Лисица**
*(версия исправленная при участии заинтересованной стороны)*
Уж сколько раз твердили миру,
Что лесть гнусна, вредна; да только всё не впрок,
И в сердце льстец всегда отыщет уголок.
Вороне где-то Бог послал кусочек сыру;
На ель Ворона взгромоздясь,
Не стала сразу есть, а призадумалась, таясь.
«Сыр, — думает, — хорош, но где же в нём порука?
Быть может он ворованный? А вдруг та рыжая лиса,
Что под кустом мелькает, строит глазки,
Уже за ним охотится с утра?
В Москве, поди, не то, что в вашей сказке:
Тут без оглядки — и поминки, и дыра».
Лисица видит сыр, Лисицу сыр пленил.
Плутовка к дереву на цыпочках подходит;
Вертит хвостом, с Вороны глаз не сводит,
И говорит так сладко, чуть дыша:
«Голубушка, как хороша!
Ну что за шейка, что за глазки!
Рассказывать, так, право, сказки!
Какие пёрышки! какой носок!
И, верно, ангельский быть должен голосок!
Спой, светик, не стыдись! Что ежели, сестрица,
При красоте такой и петь ты мастерица —
Ведь ты б у нас была царь-птица!»
Ворона слушала, а сыр переложила.
«Мы эти песни знаем наперёд.
Намедни вечером лиса сороке, помню, пела,
Хвалила хвост, да обдурить хотела.
А поутру сорока без хвоста?
Вот так-то, милая, не та сегодня простота».
Лисица, видя, комплимент неймёт,
Заходит снова: «Спой, душа, не то ведь шутка!
Уж как бы я тебя послушать рада!»
Ворона ей в ответ: «Петь можно, только чутка
Повремени. У нас на это есть услада —
Сначала сыр доем, потом
Тебе спою, и кстати, и о том,
О чём давно молва в лесах идёт:
Про то, как рыжие плутовки
Кому хвосты, кому носы, кому головки
От этих комплиментов рвут.
Так ты постой, голубушка, тут, рядом,
Я всё закончу — и спою тебе с усладой».
Лиса ждала. Лиса ждала.
Лиса часок, другой и третий прождала.
Уж вечер наступил, уж звёздочки зажглись,
Ворона сверху: «Ах ты ещё всё здесь? А ну-ка Брысь!»
Сыр съеден, крошки ветром разметало,
Плутовке с носом лишь одно достало —
Поджав свой хвост, убраться восвояси,
Чтоб не попасть впросак ещё хоть разик.
Ворона вслед ей: «Заходи, голуба, снова!
Я для тебя ещё спою
Но к этому была плутовка не готова
---
Когда Артист закончил, в комнате воцарилась тишина. Потом Ядвига расхохоталась так, что с её шляпы слетело несколько перьев и принялось летать по комнате сами по себе.
— Браво! — воскликнула она. — Это не басня, это революция! Я требую продолжения банкета в честь новой литературы!
Крылов, который сначала хмурился, к концу чтения уже не мог сдержать улыбки.
— А знаете, — сказал он, — в этом что-то есть. Ритм, конечно, хромает в паре мест, и с рифмами я бы поспорил, но… но живо! Чёрт возьми, как живо!
— Ритм хромает потому, что я его когтями выстукивала! — каркнула Ворона, довольно прихлёбывая из блюдечка. — А рифмы… какие есть. Зато правда!
— Правда, она и есть лучшая рифма, — философски заметил Артист, усаживаясь обратно.
Ядвига подняла бокал:
— Я предлагаю тост! За то, чтобы у каждой басни была такая ворона, которая не побоится прийти и сказать: «Эй, а меня спросить не хотите?»
— За ворон! — подхватил Артист.
— За ворон! — согласился Крылов, протягивая руку к последнему пирожку.
А Ворона, которую в этот вечер прославляли трое таких разных существ, почувствовала себя почти счастливой. Почти — потому что настоящего счастья без сарказма, как известно, не бывает.
— Карр-р, — тихо сказала она. — Ну вы даёте. Аж пить захотелось.
И они пили. За новую басню, за старую дружбу, и за то, чтобы в этом мире всегда находилось место для хорошей истории.
## Эпилог, в котором все идут ужинать
Крылов, воспользовавшись моментом, придвинул к себе тарелку с пирожками, которые незаметно принесла кухарка (она давно привыкла к тому, что в доме барина вечно творится что-то странное).
— А знаете, — сказал он, жуя пирожок, — я ведь, если честно, просто хотел написать занятную историю. Чтобы и поучительно, и смешно. А про ворон... ну, простите, если что не так.
— Ладно уж, — махнула крылом Ворона, прихлёбывая вино из блюдечка. — Я тоже иногда горячусь. Триста лет в Москве — это знаете ли...
— Знаем, — хором ответили Ядвига и Артист.
— Но басню вашу, — добавила Ворона, — я теперь буду везде читать. В своем блоге. С комментариями, разумеется. Чтобы подписчики знали, какая версия правильная.
— А что, — засмеялась Ядвига, — может, и хорошо. Лишняя популярность никому не помешает. Даже такому маститому баснописцу, как Иван Андреевич.
Крылов только вздохнул и потянулся за следующим пирожком. В конце концов, что бы ни писали про него современники и потомки, он знал одно: хороший обед и хорошая компания стоят дороже любых басен.
А Ворона, улетая под утро обратно в Москву, унесла с собой листок с новой версией басни. И хотя она никогда не опубликовала её под своим именем, потому что, как она говорила, «вороне не пристало басни писать, вороне — каркать правду в лицо», история эта разошлась по Москве быстрее, чем слухи о новом фаворите императора.
И кто знает — может быть, когда вы в следующий раз увидите ворону, сидящую на дереве с куском сыра в клюве, она вовсе не собирается каркать. Может быть, она просто ждёт, когда мимо пройдёт очередная лиса, чтобы проверить на ней новую, исправленную версию басни.
*Конец*