С Марьей Степановной мы жили «душа в душу». Это когда одна делает ад, а вторая просто старается выжить, но не из ума. У нас был односторонний бокс моей нервной системы с элементами гастрономической издёвки.
За пять лет она довела до совершенства искусство поправлять мои котлеты вилкой со словами: «Сыночка такое с детства не ест, ему пожиже надо». Она знала двести способов сообщить, что я неправильно дышу, не так вешаю шторы и преступно кладу сахар в борщ («это же не компот, Аня»).
Когда Степановна слегла, я, конечно, ухаживала. Не из любви, а из чувства какого-то патологического долга и надежды, что в раю мне это зачтется как служба в горячей точке. Последние недели она лежала пластом, но даже в горизонтальном положении умудрялась следить за моей уборкой через отражение в начищенной дверце духовки.
В тот самый день я меняла ей постель. В комнате стоял тот самый запах — смесь лекарств, старости и упрямого одеколона «Красная Москва», которым она душилась, даже когда скорая ехала. Степановна вдруг вцепилась мне в руку с неожиданной силой, будто клешней краба-переростка. Глаза у нее были стеклянные, но ясные, как у судьи перед оглашением пожизненного.
— Анька, — прохрипела она. (Обычно она звала меня «Анна, голубушка», и от этого «голубушка» у меня сводило скулы). — Я отхожу. Чую. Ты не радуйся раньше времени.
Я открыла рот, чтобы сказать дежурное «Ну что вы, Марь Степановна, поживете еще», но она меня перебила:
— Не ври. У меня к тебе просьба. Последняя. Не откажи покойнице.
В этот момент я приготовилась услышать, что я должна развестись с ее сыном, выйти замуж за слесаря дядю Васю и больше никогда не варить свой «неправильный» борщ.
— Там, в моей комнате, на подоконнике. Фикус. Бенджамина. Поливай его, Аня. Раз в три дня, ровно по сто грамм воды. Не залей. Он не любит сквозняков. Обещай мне.
Я выдохнула. Фикус! Всего лишь фикус. Какая мелочь. Пять лет ада в обмен на уход за несчастным кустом.
— Конечно, Марь Степановна. Обещаю. Каждый день буду его холить, как родного.
— Каждый не надо, дура, — привычно огрызнулась она. — Загубишь. Раз в три дня.
Это были ее последние слова. Через час ее не стало. Ровные, можно сказать, ушли как жили — с критикой.
Первый месяц после похорон я порхала. Ну, как порхала... летала с тряпкой. Мы сделали косметический ремонт в ее комнате (сыночка, наконец, ел котлеты моей нормальной лепки). Фикус стоял на подоконнике, зеленел и радовал глаз. Я честно поливала его раз в три дня. Сто грамм. Мерным стаканчиком.
На тридцать второй день я пришла с работы, включила свет в гостиной и замерла. Фикус Бенджамина стоял не просто зеленый. Он светился. И это не метафора. По его листьям бежали такие знакомые, ехидные желтоватые прожилки. А главное, он стоял ровно посередине подоконника, хотя утром я лично отодвигала его влево, подальше от батареи.
— Началось, — прошептала я и налила себе рюмку коньяка. Не поминальную, а успокоительную.
Ночью я проснулась от того, что муж громко храпел, а в углу спальни кто-то осуждающе шуршал. Я включила ночник. Это был сквозняк. Но лист фикуса (ветка уже дотянулась до проема двери) качался с такой амплитудой, будто говорил: «Форточку прикрой, простудишь Сереженьку, бестолочь».
С этого дня жизнь превратилась в старые добрые воспоминания про «любимую маму». Я поняла, что Степановна не ушла. Она просто переселилась.
- День 45-й. Прихожу, а горшок с фикусом переставлен на стол. Рядом лежит забытая мной утром чашка с недопитым чаем. Прямо на листе фикуса висит мой использованный пакетик. Я клянусь, он был в мусорном ведре. Свекровь при жизни терпеть не могла «этот свинарник в раковине».
- День 67-й. Ко мне зашла подруга Светка, накрашенная ярко-алой помадой. Пока мы пили кофе, фикус стоял мирно. Как только Светка ушла, я подошла к растению поближе. Клянусь здоровьем мужа, два верхних листа пожелтели и свернулись в трубочку. Точно так же Марья Степановна поджимала губы, когда видела женщин «легкого поведения».
- День 100-й. Я приготовила борщ. С сахаром. И с чесноком. Ночью я проснулась от грохота. Горшок с фикусом лежал на полу, земля рассыпана по новому ламинату, а сам фикус, гад такой, выжил и стоял в горшке ровно. Но на самом большом листе отчетливо проступило коричневое пятно, формой один в один напоминающее недовольную складку меж бровей моей покойной свекрови.
Сегодня ровно полгода. Фикус Бенджамина разросся так, что занял полкомнаты. Он перерос горшок. Вчера я купила ему новый, побольше, керамический, с золотой каемочкой. Дорогой.
Я стою перед ним с лейкой. Ровно 100 грамм. Раз в три дня.
— Ну что, Марь Степановна, — говорю я, глядя на его лоснящиеся листья. — Квартиранты вы хоть и беспокойные, но хотя бы квартплату не просите.
Фикус в ответ слегка покачнул веткой в сторону плиты, где у меня готовится ужин для Сереженьки. С мясом и специями.
И знаете что? Я накрываю сковородку крышкой, подхожу к фикусу и подвязываю самую тяжелую ветку атласной ленточкой.
Не потому, что боюсь. А потому, что впервые за шесть лет я чувствую, что дома меня понимают. Пусть даже это понимание выражается в пожелтевшем листе, если я снова добавлю в борщ сахар.
Юмор в том, что теперь у нас с ней идиллия. И это единственное живое существо в доме, чью критику я готова терпеть вечно.