— Вячеслав, я стесняюсь спросить, а почему твой троюродный дядя Витя из-под Сызрани пытается выкорчевать мой сортовой жасмин и деловито осведомляется, где у нас тут «место под картоху»? — Аня стояла на крыльце, скрестив руки на груди и наблюдая, как по её идеальному участку бодро перемещаются люди, которых она в последний раз видела на своей серебряной свадьбе, и то мельком.
— Анечка, ну мама сказала, что надо помочь с открытием сезона, — Слава виновато ковырял носком кроссовка свежевыкрашенную ступеньку веранды, стараясь не смотреть жене в глаза. — Она обзвонила всех, мол, семейный субботник на фазенде, свежий воздух, единение с природой.
— На чьей фазенде, Слава? Уточни координаты.
— Она сказала, «на нашей». Ты же знаешь маму, для неё всё, что принадлежит сыну, это общественное достояние.
Аня глубоко вдохнула апрельский воздух. Обычно в это время на даче пахло талым снегом, просыпающейся землей и предвкушением покоя. Но сегодня в ароматы весны бесцеремонно вклинился запах выхлопных газов старой «Нивы», на которой прибыл десант, и стойкий дух дешевого табака. Апрель в этом году выдался наглым: солнце припекало так, будто хотело высушить всё недовольство Ани прямо на корню, но Аня была женщиной закаленной тридцатью годами брака и двумя экономическими кризисами.
В свои пятьдесят шесть она четко понимала: если свекровь, Татьяна Александровна, начинает использовать местоимение «наше», значит, твоя частная собственность только что совершила плавный переход в фонд государственного имущества под управлением одной отдельно взятой пенсионерки с неуемной энергией.
Дача была для Ани не «огородом для выживания», а личным произведением искусства. Английский газон, альпийская горка, над которой она рыдала всё прошлое лето, и шезлонги, стоившие как неплохой подержанный автомобиль. И вот теперь по этому самому газону, в обход всех выложенных плиткой дорожек, маршировала тетя Люся в резиновых сапогах сорокового размера, волоча за собой мешок с каким-то подозрительным удобрением.
— Анечка, деточка, чего стоишь, как статуя в Петергофе, — раздался за спиной зычный, хорошо поставленный голос Татьяны Александровны. — Я вот ключи у Славика взяла, решила — чего дому пустовать, пока вы там в городе свои бумажки перекладываете. Посмотри, сколько рук привалило. За два дня всё перепашем, засадим, любо-дорого будет.
— Татьяна Александровна, у нас тут газон, — Аня постаралась, чтобы голос звучал максимально ровно, хотя внутри уже начинал ворочаться маленький, но очень злой дракон. — Его не надо перепахивать. Его надо стричь. И шезлонги, которые дядя Витя сейчас использует как подставку под ведро с известью, не предназначены для строительных работ.
— Ой, не смеши меня, Аня, «шезлонги»! — свекровь пренебрежительно махнула кухонным полотенцем, которое уже успела экспроприировать из шкафа. — На них только пыль собирать да бока пролеживать. А тут люди приехали, делом заняты. Родня всё-таки. Витенька, ты поглубже бери, там земля за зиму слежалась, надо её встряхнуть.
Аня посмотрела на Витеньку. Тот, радостно кряхтя и поправляя сползающие штаны, уже вогнал ржавую лопату в самый центр клумбы с сортовыми тюльпанами «Черный принц». Теми самыми, которые Аня заказывала через триста тридцать три посредника и ждала всю осень. В голове всплыла фраза из «Любовь и голуби»: «Людк, а Людк!». Только вот Ане было совсем не до смеха. Стоимость одного такого «принца» равнялась дневному заработку хорошего специалиста, а дядя Витя уничтожал их со скоростью комбайна.
— Мам, ну мы же не договаривались про картошку, — подал голос Слава, пытаясь изобразить главу семьи и одновременно не задеть чувства матери.
— Слава, не свисти, денег не будет! — отрезала Татьяна Александровна, даже не повернув головы. — Картошка — это база. Сегодня она по семьдесят рублей в магазине, а завтра по сто. А у вас тут гектары простаивают под колючками твоими, Аня. Глупость это — цветы растить, когда в стране такая нестабильность.
«Колючками» свекровь называла коллекционные розы, за которыми Аня ухаживала так, будто это были её вторые дети.
Аня прошла в дом, надеясь найти там убежище, но реальность оказалась еще суровее. Внутри царил хаос, напоминающий эвакуацию при крупном пожаре. На кухонном столе, из массива дуба, где обычно стояла изящная ваза с вербой, теперь возвышалась огромная эмалированная кастрюля со сколом на боку. Внутри томились серые рожки, густо перемешанные с самой дешевой тушенкой, в которой жира было больше, чем здравого смысла в этой ситуации. Запах стоял такой, что дизайнерские шторы, кажется, начали впитывать его на клеточном уровне.
— Мам, а где мой ноутбук? — из комнаты выплыла Соня, сонная, взъерошенная и абсолютно дезориентированная. — И почему у меня на кровати спит какой-то младенец в памперсе, который явно требует замены?
— Это внучатый племянник Татьяны Александровны, Сонечка, — Аня взяла со стола липкую алюминиевую ложку и брезгливо отложила её на край. — Зовут, кажется, Артемка. Привыкай, дочь. Мы теперь не частное домовладение, а филиал дома отдыха «Трудовые резервы». Тут всё общее, всё народное.
— В смысле, общее?
— В прямом. Твоя бабушка решила, что концепция частной собственности — это буржуазный пережиток. Можешь попрощаться со своим личным пространством, теперь тут зона коллективного хозяйства.
Соня подошла к окну и молча наблюдала, как дядя Витя начал разводить костер прямо рядом с деревянным забором, используя в качестве растопки старые ящики из-под рассады, которые Слава бережно хранил в сарае.
— Офигеть, — лаконично резюмировала дочь, в чьих глазах уже загорелся огонек холодного негодования. — Я сейчас пойду и объясню им, что такое неприкосновенность жилища и частная территория.
— Сядь, правовед, — вздохнула Аня, опускаясь на стул. — Бабушка уже провела идеологическую работу. Она всем объявила, что это её дом, купленный на «родовые деньги», хотя мы этот участок брали в кредит и выплачивали его семь лет, во всем себе отказывая. Но кто будет слушать такие мелочи, когда на кону ведро халявной картошки.
К пяти часам вечера ситуация накалилась. Подтянулись еще двое родственников — некая тетя Зина и её муж, чье имя Аня не смогла вспомнить, даже если бы от этого зависела жизнь всей планеты. Они привезли с собой двух шумных собак неопределенной породы, которые тут же начали охоту на соседских котов, и стойкое убеждение, что хозяева дома — это просто обслуживающий персонал, обязанный поставлять кипяток и чистые полотенца.
— А что, Ань, Слава-то твой всё так же в офисе штаны протирает? — спросила тетя Люся, усаживаясь за стол и громко прихлебывая чай из тонкого костяного фарфора. — Нет бы делом заняться, мужским. Вон, у нас в деревне мужики на лесопилке такие деньги зашибают, что женам на шубы хватает. А тут что — сидит, в экран пялится. Баловство.
— Слава работает ведущим инженером в крупном холдинге, Любовь Ивановна, — сухо ответила Аня, глядя, как гостья ставит липкую кружку прямо на непокрытое дерево стола. — Это ответственная и высокооплачиваемая работа.
— Да какое это дело! — вмешалась Татьяна Александровна, которая в этот момент по-хозяйски нарезала на столе толстые шматы розового сала прямо на скатерти, игнорируя существование разделочных досок. — Бумажки с места на место перекладывать любой обалдуй сможет. Вот если бы он тут парник поставил на десять метров, я бы понимала — хозяин. А так — тьфу. Аня, ты чего сидишь, гостья дорогая. Там люди на улице уработались, кушать хотят. Сообрази чего-нибудь существенного. Рожки-то ваши быстро разлетелись, мужикам мясо нужно.
Аня перевела взгляд на мужа. Слава в этот момент проявил чудеса мимикрии — он буквально слился со шкафом, усиленно изучая текстуру древесины. Его тактика «притворись ветошью и не отсвечивай», отработанная годами общения с матерью, была эффективной для его нервной системы, но абсолютно разрушительной для семейного бюджета и Аниного терпения.
— Существенного, говорите? — Аня медленно поднялась, и в этот момент в комнате как будто похолодало на несколько градусов. — Хорошо. Будет вам и существенное, и развлекательное. Слава, ключи от машины у тебя?
— Ты куда в ночь глядя? — удивилась свекровь, не переставая жевать сало. — Магазин в поселке уже закрыт, я проверяла. И вообще, хозяйка должна быть при гостях.
— Я за «существенным», — бросила Аня, коротко кивнув Соне. — Дочь, за мной. Слава, а ты пока развлеки родственников историями о том, как трудно быть ведущим инженером в мире, где все хотят только сажать картошку.
Они уехали быстро. Слава остался в кольце тетушек, которые тут же принялись поучать его жизни, перемежая советы рецептами засолки огурцов.
Прошел час. Темнело. Дядя Витя на улице уже начал распевать «Ой, мороз, мороз», аккомпанируя себе ударами лопаты о ведро. И тут к воротам подъехал не один автомобиль, а два. Вторым был старый, потрепанный фургон с надписью «Охрана и правопорядок».
Из машины вышли двое мужчин такого вида, что даже собаки тети Зины предпочли замолчать и спрятаться под веранду. Мужчины были в камуфляже, с рациями и очень скучающими лицами людей, которые видели в этой жизни всё.
— Так, молодые люди, фронт работ следующий, — Аня вышла из своей машины, спокойная и величественная, как княгиня Ольга перед сожжением Искоростеня. — Вот этот костер — потушить немедленно. Дядю с лопатой деликатно, но твердо проводить к его «Ниве». Всех граждан, не имеющих прописки по данному адресу и не внесенных в список гостей, попросить освободить территорию в течение десяти минут.
— Аня, ты что, белены объелась? — закричала Татьяна Александровна, выкатываясь на крыльцо. — Это же твоя семья! Ты что, полицию вызвала на родную кровь?
— Нет, мама, это не полиция, — Аня улыбнулась самой своей любезной улыбкой, от которой у Славы обычно начинал дергаться глаз. — Это частное охранное предприятие. У нас тут, видите ли, сработала сигнализация на несанкционированное проникновение группы лиц. Я как законопослушная владелица обязана отреагировать.
— Ты мать мужа на улицу выставляешь? — театрально схватилась за сердце свекровь, ища поддержки у притихших родственников. — Мы же помочь хотели. Землю облагородить, порядок навести!
— Облагораживание земли мне в прошлом году обошлось в двести тысяч рублей по договору с ландшафтным бюро, — ледяным тоном произнесла Аня. — И если Витенька сейчас не положит мою лопату — а это моя лопата, я её узнаю по ценнику, — я выставлю ему счет за каждый уничтоженный луковичный цветок. А они, к слову, стоят по пятьсот рублей за штуку. Любовь Ивановна, ваши вещи уже аккуратно сложены в пакеты у калитки. Не забудьте своих собак, они, кажется, нагадили на альпийской горке, так что за химчистку камней я вам пришлю счет позже.
Дядя Витя, услышав про конкретные цифры в рублях, мгновенно протрезвел и уронил лопату. Тетя Люся начала спешно собирать свои баулы, громко причитая о том, что «городские совсем зажрались» и «никакого уважения к сединам».
— Слава, ты посмотри на неё! — Татьяна Александровна обернулась к сыну, ожидая привычного заступничества. — Твою мать, как преступницу какую-то, под конвоем! Ты мужчина или где? Скажи ей!
Слава, который до этого момента успешно мимикрировал под окружающую среду, вдруг выпрямился. Он посмотрел на растоптанные тюльпаны, на жирную кастрюлю на дорогом столе и на решительное лицо жены.
— Мам, а ведь Аня права, — неожиданно твердо сказал он. — Мы вас в гости приглашали на майские, на чай. А вы приехали в апреле, без спроса, сорвали замки и решили тут колхоз «Светлый путь» устроить. Ты зачем ключи у меня из куртки вытащила, пока я в душе был?
Татьяна Александровна осеклась. Такого предательства от сына она не ожидала. Её главный козырь — «я же мать» — внезапно перестал бить туза Аниной решительности.
— Да живите вы в своем музее! — обиженно бросила она, поправляя платок. — Посмотрим, что вы запоете, когда зимой в магазинах одна химия будет. Помяните моё слово, приползете за картошечкой, да поздно будет. Витя, Зина, уходим. Здесь нам не рады, здесь у людей вместо души — калькулятор.
Через пятнадцать минут на даче воцарилась тишина, прерываемая только стрекотанием каких-то ранних насекомых. Фургон охраны медленно отъехал от ворот. Трава была примята, тюльпаны лежали в руинах, но воздух снова стал чистым.
— Ну что, ведущий инженер, — Аня подошла к мужу, который стоял на веранде, глядя на пустой двор. — Пойдем оценивать масштаб катастрофы. По-моему, твой дядя еще и забор поцарапал, когда свою колымагу парковал.
— Ань, прости меня. Я правда не думал, что она на такое способна.
— Слава, она способна на всё, кроме признания чужих границ, — Аня вздохнула и прислонилась к его плечу. — Но теперь она знает: границы платные. И охраняются профессионалами.
Они сидели на веранде, когда совсем стемнело. Соня в доме яростно отмывала кухню, ворча, что запах тушенки — это самое страшное оружие массового поражения. Аня смотрела на звезды и чувствовала странное удовлетворение. Справедливость — штука дорогая и хлопотная, но чертовски приятная, когда её удается восстановить.
— Знаешь, — сказал Слава, отхлебывая из своей кружки. — Она ведь завтра позвонит. Скажет, что у неё давление двести, и мы её в могилу сводим.
— Обязательно позвонит, — согласилась Аня. — И будет требовать компенсацию за «моральный ущерб». Но это будет завтра. А сегодня у нас есть тишина, целые розы и ни одной картофелины на горизонте.
Аня закрыла глаза. Она понимала, что этот раунд остался за ней, но война за суверенитет отдельно взятой дачи — процесс бесконечный, как ремонт. Главное — вовремя вызвать подкрепление и не бояться быть «плохой невесткой».
Утро началось подозрительно тихо. Аня даже успела выпить чашку кофе на веранде, любуясь тем, как первые лучи солнца освещают выжившие цветы. Но идиллия закончилась, когда Слава, пошедший проверить почтовый ящик на воротах, вернулся с бледным лицом и каким-то странным, официально выглядящим свитком в руках. Оказалось, что Татьяна Александровна, уходя в сумерках, не просто громко хлопала дверью, а оставила в щели калитки документ, который мог превратить их спокойную жизнь в настоящий юридический триллер.