«Что вообще происходит?» — вопрос, который сегодня звучит из уст 140 млн человек населяющих нашу необъятную страну. И это не просто недоумение: это попытка ухватить суть реальности, которая ускользает от поверхностного взгляда простого обывателя. Речь уже не о фактах — речь о понимании механизмов, формирующих саму ткань нашей жизни. Социолог и политолог Владимир Лепехин предлагает отказаться от реакции «на уровне новостей» и перейти к системному анализу происходящего.
Чтобы действительно разобраться, недостаточно смотреть на события, нужно понять логику тех, кто их запускает эти механизмы и принимает непопулярные в народе решения - от повышения налогов до блокировки интернета. А значит, неизбежно придётся заглянуть вглубь: в структуру правящего класса, его интересы, установки и ту историческую инерцию, которая определяет его поведение.
В российской реальности, подчёркивает эксперт, есть две почти запретные темы — власть и собственность. Пока они остаются вне обсуждения, картина мира будет искажённой. Но стоит преодолеть этот барьер — и многое начинает складываться в ясную картину.
По мнению Лепехина, основу поведения современной российской элиты формируют три ключевых импульса — и они действуют одновременно, переплетаясь между собой.
- Первый — это стремление к извлечению выгоды. Речь не о классическом предпринимательстве, где создаётся новый продукт или ценность. Речь о ренте: контроле над ресурсами, административными возможностями, информационными потоками — и извлечении прибыли из этого контроля.
- Второй — удержание власти. Когда отсутствуют прозрачные механизмы сменяемости, сама власть превращается в самоцель. Её сохранение оправдывает любые действия.
- Третий — ориентация на Запад. Там — активы, комфорт, семьи, образ жизни. Это не просто география, а точка притяжения, задающая систему координат.
«Именно там у них находятся зоны комфорта, капиталы, дети. Там — ощущение принадлежности к цивилизации» - подчеркивает Лепехин.
Эти три мотива не конфликтуют между собой, убежден эксперт — они формируют единую логику принятия решений.
На этом фоне многие процессы, которые на поверхности выглядят как забота о безопасности, приобретают иной смысл. Например, усиление контроля над информацией.
«Вот, допустим, идёт сейчас потоком включение цензуры, навязывается Макс, закрывают Телеграмм» - рассуждает эксперт.
Формально — защита, противостояние, суверенитет. Но Лепехин предлагает смотреть глубже и различать форму и содержание.
«Нужно всегда различать форму и содержание. Мы живём в мире, где есть две реальности: одна — внешняя, информационная, и вторая — сущностная».
И если смотреть на суть, становится очевидно: речь идёт о контроле над цифровым пространством.
«Кто-то хочет либо подмять под себя Телеграм, либо устранить его как конкурента, одновременно зарабатывая на альтернативных платформах» - уверен Лепехин.
В условиях, где сложно создавать инновационные гиганты с нуля, гораздо проще — захватывать уже существующие рынки.
«Некоторых наверху очень греет перспектива стать местным Брином или Цукербергом» - отмечает эксперт.
Но не только экономика по его мнению играет роль. Есть и политический расчёт: контроль над информацией — это контроль над обществом.
«Проще перекрыть коммуникации, чтобы люди не могли координироваться».
Примеры из других стран показывают, насколько важны горизонтальные связи.
«В Непале молодёжь мобилизовалась через TikTok. На Украине ключевую роль сыграли горизонтальные связи».
Именно поэтому независимые каналы коммуникации воспринимаются как угроза.
«Фактически речь идёт об уничтожении горизонтальных связей» - подчеркивает политолог.
Внешне всё это может выглядеть как хаотичный набор решений. Но за этим стоит вполне чёткая логика. При этом, по мнению Лепехина, нельзя рассматривать происходящее вне культурно-исторического контекста. Он обращается к архетипу русского общества:
«Русская цивилизация формировалась на основе земледельческого уклада. А он предполагает ненасильственный тип поведения».
Земледелец заинтересован в сохранении, а не в экспансии. Эти идеи ещё в XIX веке излагал Николай Данилевский в своей книге «Россия и Европа», которая по мнению Фёдора Михайловича Достоевского, как никакая другая определяла глубинную этику народа.
Но исторически Россия оказалась в плотном кольце мощных цивилизационных центров: американского, китайского, исламского и европейского миров. И, как подчёркивает Владимир Лепехин, эти системы развиваются не в вакууме. В той или иной форме они используют российское пространство, ресурсы и потенциал — как сырьё, как территорию, как инструмент реализации собственных стратегий. Россия в этой конструкции часто выступает не субъектом, а средой, через которую реализуются чужие интересы.
Советская эпоха стала, по сути, попыткой вырваться из этой исторической данности. СССР сознательно вышел из привычной логики глобального разделения труда и начал выстраивать собственную модель развития. В её основе лежали не рыночные приоритеты, а иные принципы — коллективизм, социальная справедливость, доминирование общественного над частным. Это была не просто экономическая система, а целостная мировоззренческая конструкция.
Удалось сгладить многие внутренние противоречия, доставшиеся от имперского прошлого: национальные конфликты, жёсткое социальное расслоение. Наиболее гармоничный этап пришёлся на 1960–1970-е годы — период, когда страна развивалась, опираясь на собственные ресурсы и смыслы, а общество имело чёткие нравственные ориентиры.
Но у этой модели оказался предел. После эпохи Иосифа Сталина мобилизационный ресурс начал иссякать, а полноценной стратегии модернизации так и не появилось. Система оказалась не готова к новым экономическим условиям. В отличие от Китая, где реформы провёл Дэн Сяопин, советская модель не смогла гибко перестроиться.
Распад СССР стал не просто политическим событием — это было возвращение России в прежнюю нишу мировой экономики. Страна снова оказалась встроенной в периферийную модель, где её роль — поставщик ресурсов.
При этом новый правящий слой формировался не вокруг идей, а вокруг доступа к потокам и активам. В него вошли представители внешнеэкономических структур, силовых ведомств, криминальных кругов и остатки партийно-хозяйственной элиты. Вместо идеологии они унаследовали иной принцип — извлечение ренты.
КПСС как идеологический каркас им была не нужна. Она была демонтирована, а её материальная база — перераспределена.
Современная система управления, по мысли Лепехина, во многом копирует советскую модель, но с важнейшим отличием — отсутствием формальной ответственности.
«В Советском Союзе над официальной системой существовала иерархия структур — прежде всего Политбюро ЦК КПСС, — и хотя бы формально эти люди проходили процедуру избрания».
Сегодня, по его словам, аналогичные центры влияния никуда не исчезли — они продолжают функционировать, определяя ключевые решения.
«Фактически существуют и свои “политбюро”, и “кандидаты”, и некий аналог ЦК — люди с реальными полномочиями».
Но принципиальное отличие в том, что эти структуры лишены официального статуса.
«У них нет закреплённой ответственности, они не оформлены юридически и не избираются обществом».
Фактически эти фигуры просто получают мандат «сверху» и управляют целыми секторами: от отраслей до регионов и крупнейших компаний. Речь идёт о модели, где власть и собственность слиты воедино, а ключевые решения принимаются в рамках закрытого круга — неформального, но крайне влиятельного.
По сути, это система коллективного владения, где баланс интересов поддерживается через договорённости внутри узкого круга. Как отмечает Владимир Лепехин, таких центров силы сейчас «четыре с половиной».
«Сейчас есть примерно четыре основных группы, которые ведут борьбу между собой».
Та самая «половина» — это структура, связанная с Игорем Сечиным: по ресурсам она уступает другим, но остаётся значимым игроком. У каждой группы — собственное видение будущего, свои расчёты на транзит власти и вопрос преемственности.
Однако в начале марта, по оценке Лепехина, прежний баланс дал трещину. Внутренний консенсус, удерживавший систему от открытого конфликта, оказался разрушен. Причины наложились друг на друга: и внешние, и внутренние.
Среди них — застопорившиеся переговорные процессы по украинскому направлению, обострение ситуации вокруг Ирана, изменение риторики Трампа, а также тревожные сигналы из самой экономики. Дополнительным фактором стала нерешаемость логистических проблем — даже при высоких ценах на энергоресурсы возникают сложности с экспортом нефти.
На этом фоне началось то, что раньше старались держать за кулисами — открытое противостояние групп влияния.
«Одна группа начала действовать — и привлекли к уголовной ответственности Цалликова. Это фактически удар по Шойгу. И параллельно идёт борьба за пост секретаря Совбеза».
Ответ не заставил себя ждать.
«Затем последовала атака на другую группировку — ту, что ассоциируется с Николаем Патрушевым».
Инициаторами ответных действий, по его словам, стали представители силового блока.
«Это уже был ответ со стороны силовиков».
Дальше — больше: под удар попадают люди из окружения Сергей Кириенко, усиливается давление на Сергей Шойгу, в игру втягиваются крупные бизнес-структуры, включая Мираторг.
Снаружи это может выглядеть как антикоррупционная кампания. Но Лепехин настаивает: реальная природа этих процессов иная.
«Это не борьба с коррупцией. Это борьба кланов между собой».
При этом популярные на Западе и в украинском информационном поле сценарии — о якобы скором приходе к власти жёстких «силовиков» — он считает малореалистичными. По его оценке, у силовых структур нет достаточного ресурса для самостоятельного захвата власти.
Вместо этого, по его прогнозу, впереди — совсем иной поворот: усиление так называемых системных либералов.
«Скорее всего, мы увидим своего рода ренессанс системных либералов».
Пока ключевая роль остаётся за действующим президентом, который и будет определять фигуру преемника. Но давление на него уже нарастает — со всех сторон.
«Его подталкивают к выбору максимально надёжного, технократичного кандидата».
В числе наиболее обсуждаемых фигур — Михаил Мишустин, Сергей Кириенко и Дмитрий Медведев. Однако их публичность делает их же уязвимыми — именно поэтому они становятся мишенями для атак.
В более долгосрочной перспективе, даже если появится временная компромиссная фигура, следующий этап транзита, по логике системы, должен открыть дорогу уже новому центру силы.
Если смотреть шире, за пределы внутренней политики, Лепехин предлагает рассматривать положение России как полуколониальное — но именно в экономическом смысле, а не как политический штамп.
Речь идёт о месте страны в глобальном разделении труда, сложившемся ещё несколько столетий назад. Уже с XVII века Россия закрепилась в роли поставщика сырья для Европы.
Ключевые финансовые и управленческие центры формировались в таких городах, как Лондон и Амстердам, промышленное производство концентрировалось в Германии и Франции, а Россия обеспечивала поток ресурсов — от зерна и леса до нефти и газа.
Такая модель формирует и особый тип элиты — ориентированной не на развитие внутри страны, а на извлечение ренты. По своей природе она ближе к феодальной: зависимой от внешних центров, стремящейся соответствовать их стандартам и ожиданиям. Попытки вырваться из этой зависимости предпринимались неоднократно. Но каждый раз система, словно по инерции, возвращалась к прежнему положению — роли периферии в глобальной экономике.
Сегодня, отмечает Лепехин, на глобальном уровне уже оформился субъект управления нового типа — это не отдельные государства, а совокупность транснациональных элит: мировая олигархия, крупнейшие инвестиционные фонды и структуры вроде Римского клуба. Именно они продвигают модель так называемого инклюзивного капитализма.
Причина проста: традиционные методы управления экономикой дают сбой. Постоянные кризисы, финансовые «пузыри» и нестабильность делают ручное регулирование всё менее эффективным. В этой ситуации на первый план выходит технология — управление постепенно передаётся системам искусственного интеллекта. Однако иллюзий быть не должно: контроль над этими системами остаётся у тех, кто их создаёт и программирует.
Задача при этом предельно прагматична — выстроить такую глобальную модель, при которой прибыль становится гарантированной. Условно — стабильные 10% годовых, независимо от турбулентности внешнего мира.
Параллельно формируется новая социальная архитектура. Над базовым уровнем возникает слой управленцев — администраторов, операторов системы. Они могут не владеть активами напрямую, но получают доступ к управлению и, как следствие, к высокому уровню комфорта.
А вот широкие массы, напротив, постепенно лишаются всего.
«Людям последовательно внушают отказ от собственности: машина — не нужна, пользуйтесь шерингом; жильё — не обязательно, арендуйте».
В перспективе, по этой логике, размывается само понятие собственности — вплоть до того, что человек утрачивает контроль даже над собственным цифровым и физическим «я».
Лепехин обращает внимание на разрыв в восприятии технологий:
«Многие российские учёные до сих пор воспринимают искусственный интеллект как инструмент познания».
В то время как глобальные центры силы рассматривают его иначе — как универсальный механизм контроля.
«Речь идёт о контроле над поведением — в том числе репродуктивным, интеллектуальным, потребительским».
Контролируется не только экономика, но и образ жизни, привычки, даже представления о комфорте.
На этом фоне Россия, по его мнению, пытается встроиться в уже сложившуюся систему — но делает это в условиях, когда все роли давно распределены.
Это похоже на попытку войти в чужой дом, где для тебя не предусмотрено места.
«Российские элиты пытаются пробиться, но остаются в роли обслуживающего персонала».
При этом отказаться от привычной модели — сырьевой, зависимой — они не готовы. И парадокс в том, что, стремясь встроиться во внешнюю систему, они продолжают ослаблять собственную страну.
Но тогда возникает главный вопрос: что делать обычному человеку, который не имеет доступа к власти и не участвует в принятии решений?
Лепехин предлагает не эмоциональные призывы, а последовательную стратегию.
Первый шаг — честно определить свою цель. Чего ты хочешь на самом деле? Улучшать существующую систему изнутри? Ограничиться критикой? Или искать реальные альтернативы, пусть даже локальные?
Второй шаг — понимание.
«Чтобы действовать осмысленно, нужно разобраться, что происходит».
Это не быстрый процесс. Он требует времени: изучения разных точек зрения, анализа фактов, погружения в историю и постоянной работы с собственным мышлением.
«Со временем начинает складываться хотя бы целостная картина».
Третий шаг — практика.
Каждый действует в своей сфере: кто-то в бизнесе, кто-то в образовании, кто-то в общественной деятельности. Важно находить единомышленников, выстраивать горизонтальные связи, создавать работающие модели.
Одни запускают кооперативы и проекты солидарной экономики, другие занимаются просвещением, третьи формируют локальные сообщества взаимопомощи.
«Настоящие изменения начинаются не с захвата власти, а с появления альтернативных практик».
Таких, которые доказывают: можно жить и действовать иначе.
При этом важно учитывать: система не принимает новые подходы.
«Любой, кто действует вне привычной логики, автоматически воспринимается как противник».
Хотя именно такие люди зачастую и становятся источником реальных изменений.
Сам Лепехин приводит в пример образовательные инициативы — лекции, курсы по солидарной экономике, куда приходят взрослые люди, предприниматели, практики.
Это сложная и не всегда благодарная работа, но без неё невозможны сдвиги.
«Путь от понимания к действию всегда индивидуален — он зависит от того, кто ты и на что способен».
В конечном счёте, вопрос «что происходит?» перестаёт быть философской абстракцией. Он становится инструментом навигации в сложной реальности.
Осознание закономерностей не даёт гарантированного успеха — но позволяет действовать не вслепую.
Лепехин подчёркивает: важно не уходить в крайности. Не впадать ни в паническое «всё пропало», ни в самоуспокоение «всё под контролем».
«Главное — понимать суть процессов и подходить к ним с позиции здравого смысла».
Российская цивилизация, сформированная на пересечении славянских, тюркских и финно-угорских традиций, обладает серьёзным внутренним ресурсом. Её сила — в умении адаптироваться, не теряя собственной идентичности, в ориентации на коллективное, а не только на индивидуальное, в духовных ценностях, которые противостоят культу потребления.
Но этот потенциал не реализуется сам по себе. Ему мешают как внешние ограничения, так и внутренняя модель, основанная на ренте.
Выход возможен не через изоляцию, а через создание альтернатив — экономических, культурных, технологических центров притяжения. Это долгий путь. Он требует времени, последовательности и внутренней работы.
И пока находятся люди, которые не боятся задавать вопрос «что происходит?» и искать на него не поверхностный, а сущностный ответ — у этого пути остаётся перспектива.